повесть леонида плигина стерва

главная сайта феникс
 
вопросы  
 

бесплатные рекламные страницы

СТЕРВА

стерва

Leonid PlиGin

(Военно-тыловой роман)

Стерва 9

Всю ночь падал снег.

Огромными пушистыми хлопьями.

К утру ударил лёгкий морозец.

Славянин аккуратно, чтобы не разбудить д`Евушку,

выбрался из кровати,

прошлёпал босыми ногами по холодному полу к печке.

Снял с печного уступа валенки, надел их на голые ноги. 

Нашёл спичечный коробок.

Пальцами левой руки вытащил одну спичку.

Прижав культей коробок к поверхности стола,

чиркнул, запалил свечку. Вернулся к кровати.

Поправил на д`Евочке одеяло.

Снял валенки. Нашёл свои брюки. Надел.

Ловко пользуясь одной рукой, застегнул ремень.

Одел рубашку, застегнул пуговицы,

заправил полы рубашки в брюки.

Надел свитер. Пиджак.

Босиком вернулся к печке.

Нашёл свои портянки.

Присев на скамью,

ловко намотал их на ноги.

Обул валенки.

Голова побаливала с лёгкого перепоя.

Славянин снял пластинку с диска граммофона

и аккуратно прибрал в бумажный конверт.

Подойдя к двери, надел на голову шапку.

Из рукава тужурки достал шарф,

намотал его на шею.

Одел тужурку, погасил свечу и,

стараясь не скрипнуть дверью, вышел в тёмные сени,

притворил за собой дверь.

В сенях нащупал длинную оглоблю,

подпирающую наружную дверь,

откинул её, вышел на крыльцо.

Снегу за ночь намело почти по колено.

Славянин вернулся в сени, взял фанерную лопату

и начал чистить снег.

Черенок лопаты он клал на сгиб локтя правой руки,

левой поддерживая за конец,

кидал лёгкий и пушистый снег.

Очистил двор и дорожку от ворот до улицы.

В палисаднике чистить не стал.

Перед работой нужно было забежать домой

и по пути придумать

какое-нибудь оправдание своему отсутствию.

Прибрав лопату в сени, Славянин отправился домой.

Родная изба встретила его выстуженной печью, холодом.

В горнице был накрыт стол.

Посередине стола возвышалась бутылка самогона.

В миске горкой был накрошен винегрет.

Солёные огурчики лежали нарезанными

в отдельной тарелке.

На блюде расплылся кусок оттаявшего холодца.

Около девственно чистых блюдечек

лежали вилки и стояли пустые рюмки.

Ни к закуске, ни к выпивке никто не притрагивался.

Супружеская постель не расправлена,

словно хранила холодную неприступную девственность.

– Нюся!

– робко позвал Славянин.

До неприличия громко тикали ходики на стене.

В клети под столом на кухне вполголоса ворковали куры.

Ещё до начала морозов их перенесли в избу.

Славянин подошёл к столу.

Наполнил одну рюмку самогоном.

Выпил. Закусил долькой огурца.

Мягкое опохмеляющее тепло разлилось по всему телу.

Это даже не плохо, что оправдание и скандал

переносятся на обед.

А может быть даже на вечер.

В течение дня всяко-разно

можно придумать что-нибудь правдоподобное.

Но придумывать ничего не пришлось.

Жена не появилась дома и к обеду.

Перекусил он холодным винегретом,

наспех выпил рюмку водки, закусил куском хлеба,

вымазанным холодцом,

и сбежал на работу,

чтобы случайно не встретиться

с ней во дворе или на улице.

Вечером, не заходя в избу, обыскал сараи.

Корова встретила его жалобным мычанием.

Славянин задал ей сена,

тяпкой сгрёб навоз, подбросил под ноги соломы.

Взял чистое ведро, подоил.

Корова косила на него грустным взглядом,

словно недоумевала, почему её доят одной рукой.

Выйдя из сарая, почистил снег в ограде.

Зашёл на минуту в дом, попутно насыпал корм курам

и налил им свежей воды.

Вышел, накормил собаку.

Оправдываться уже не хотелось.

Теперь он сам мог, да что там, теперь

он сам имел полное право требовать оправданий.

Набрав в грудь побольше воздуха,

он снова нырнул в избу.

Не выдыхая, осмотрел пристройку в сенях,

подпол, чердак, заглянул под кровать.

Жены нигде не было.

В доме царила тишина.

Даже ходики, выработав длину цепочки, остановились.

Принёс дров, затопил печь.

За сутки дымоход вымерз

и печь начала чадить.

Он открыл окно и дверь,

чтобы чад вытянуло на улицу.

Сам, как был в тужурке, шапке и валенках,

присел на табурет, бездумным взором следил,

как из трещинок в штукатурке выскальзывают струйки дыма.

Почему-то подумалось, что если бы он зимой

решил спрятаться, то обязательно там, где есть печка.

Печка была ещё в бане.

Баня! Как он сразу не догадался!

Конечно же! Жена прячется в бане.

Подхватился, выскочил на улицу.

То ли показалось,

то ли померещилось:

из печной трубы над баней

выплыло и растворилось дымное облачко.

Померещилось. В бане было холодно.

– Нюся! - на всякий случай позвал он и заглянул под полок.

Наутро по селу поползли разные слухи.

Сплетни, особенно грязные, всегда рождаются там,

где отсутствует объективная информация.

Кто-то утверждал, что председателя колхоза

бросила жена и уехала в город.

Кто-то клялся что председатель придушил свою жену

и закопал в погребе.

Но в причине происшедшего все сходились единогласно.

У председателя появилась молодая любовница.

И любовница эта - школьная училка математики.

В пятницу председателя колхоза навестил

участковый милиционер

со смешной фамилией Морковкин.

Не призванный на фронт

из-за своего пенсионного возраста

он был единственным сотрудником

сельского отделения милиции.

Пожилой милиционер

обследовал погреб во дворе, и подпол в доме.

Истыкал вилами земляной пол в сараях.

Напоследок заглянул в баню.

– Нашли что-нибудь, – с надеждой спросил Славянин.

– Человек – не иголка в сене. Найдётся.

– Участковый не торопясь свернул козью ножку,

чиркнул спичкой, глубоко затянулся.

– Ты мне вот что скажи, Славянин Никитич,

– милиционер сделал паузу,

наблюдая за реакцией председателя.

– Скажи, как мужик мужику. Честно.

Куда дел свою супружницу?

– И вдруг без паузы заорал

как на допросе, – где закопал труп?!

– А по морде не хошь?

– спокойно спросил Славянин,

поднеся к носу участкового кулак.

Кулак у председателя был всего один.

Но он был достаточно весомым аргументом.

– Подожди, не горячись,

– пошёл на попятную милиционер.

– Войди в моё положение. Ведь я как рассуждаю.

Вы сели за стол отмечать Старый Новый год.

То есть в прошлом году жена была,

а в Новом – исчезла. Куда?

Единственный свидетель – это ты.

Следовательно ты и единственный подозреваемый.

Я тебе сейчас выпишу повестку.

Добровольно придёшь и сядешь в карцер.

Если не придёшь, завтра тебя заберёт районная милиция.

Устраивает?

– Не устраивает.

– Тогда давай, рассказывай,

как вы с супругой Старый Новый год отмечали.

С самого начала.

– А нечего рассказывать,

– честно сказал Славянин.

– Не отмечали мы с ней Новый год. Я вечером ушёл из дому.

Утром пришёл – её уже нет.

– А кто может подтвердить, что тебя не было дома?

Где ты провёл ночь?

– А вот это уже не твоё дело.

– Славянин понял, что карцера ему не избежать.

– Давай, арестовывай меня. Ничего рассказывать не буду.

– Хорошо, не будешь рассказывать.

– Участковый был на удивление покладистым.

– А кто-нибудь видел тебя, когда ты уходил из дома?

Думай председатель, тебе вышка светит.

– Да, когда я шёл из дома, столкнулся с почтальонкой.

Она глаза от ветра прикрывала

и даже дороги перед собой не видела.

Возможно, что и меня не разглядела.

– Почтальонка, говоришь,

– Морковкин докурил самокрутку и выбросил.

– А давай-ка ещё раз в дом зайдём.

В доме участковый внимательно осмотрел клеть с курами,

мусор за печкой, уголок с женскими побрякушками.

Ему повезло.

Под шкатулкой, набитой разношёрстными пуговицами,

оказался пустой почтовый конверт,

датированный тринадцатым числом.

Обратный адрес – Павлодарское авиационное училище.

Отправитель – политрук.

– Какая редкость! – усмехнулся Морковкин.

– С фронта идут письма без конвертов,

они треугольниками сложены.

Похоронки тоже в конвертах не нуждаются.

А тут письмо и даже в конверте!

– Сын у нас там учится. Наверное, про него пишут.

– Как ты думаешь, председатель,

куда твоя жена так поспешно рванула,

получив письмо из училища?

Кстати, в чём она была одета?

– Да одета как все. Валенки. Шалёнка на голове.

Пальто тёмно-красное. На снегу заметное.

В субботу меня вызвала к себе директор школы.

– Ева Савельевна, – строго произнесла она.

– По школе среди учеников и педагогов

о вас ходят очень неприличные слухи.

Не будем искать тех, кто их распускает.

Но в происхождении и возникновении этих сплетен

виноваты только вы сами.

Вы опорочили светлый образ советского учителя.

Молчите! Даже если вы ни в чём не виноваты.

Слухи существуют и это факт.

Опровергать или оправдывать эти шепотки

мы не будем.

Учреждение среднего образования выше этого.

Но вам в нашей школе работать больше нельзя.

Я прошу вас написать заявление

об увольнении по собственному желанию.

Я не стала спорить с директором.

Взяла листок бумаги, пододвинула к себе

письменный набор с директорского стола,

помакнула в него острое перо ручки,

аккуратно удалила с него лишние капельки чернил,

мазнув кончиком по краю чернильницы,

и написала то, что мне продиктовали.

Выйдя из школы я пошла в правление колхоза.

Председателя там не было.

Его нашла в консервном цехе.

Рядом с ним были три юркие бабёнки,

которые, наверняка, расстреплют

о моём визите по всей деревне.

– Славянин Никитич,

– сказала я, никого не стесняясь.

– По школе идут слухи, будто бы я

стала твоей любовницей.

Из-за этих сплетен мне пришлось уволиться с работы.

Я решила уехать из села.

Тебе, как человеку, я очень благодарна

за ту помощь, которую ты мне всегда оказывал.

Поэтому завтра, в воскресенье,

я приглашаю всех на прощальный обед.

Приходите к двенадцати часам дня.

Обернувшись к бабёнкам в клеенчатых фартуках,

я подчеркнула:

– Запомните, девочки, в двенадцать часов дня, а не ночи.

Конечно же, никто из села на

обед ко мне не пришёл.

Да и Славянин задержался почти на час.

Из окна улицу видно не было:

загораживала снежная стена сугроба.

Прочистить палисадник

с последнего снегопада у меня не было

ни желания, ни времени.

Сейчас когда-то ровный срез сугроба,

видимый из окна,

исказился снежными намётами и наростами.

Приготовив постный борщ из свёклы и капусты,

я вышла на улицу встречать Славянина.

На дворе стояла оттепель,

предшествующая крещенским морозам.

Солнышко напоследок радовало своим теплом.

Снег под валенками звонко скрипел.

Сосульки простужено капали.

На коньке крыши громко каркнул ворон.

Часть снега плавно съехала по скату

и упала на входе в палисадник, загромоздив проход.

"Надо бы почистить, – подумала я,

– да какой смысл, всё равно завтра уезжать..."

Пришел Славянин.

Понимая, что сейчас вся улица смотрит из окон на

нашу встречу, поздоровался со мной сухо,

с пионерского расстояния подав левую руку.

Повернувшись к нему спиной я пошла в дом.

Во дворе Славянин обратил внимание

на заваленный снегом проход в палисадник.

– Давай я расчищу.

– Не надо. Люди смотрят. К лету само растает.

В доме он сел на хозяйское место – у стены.

Я налила ему борщ. Хлеб он принёс с собой.

Поскольку гость был один, то хлеб резать не стали.

Просто поломали кусками.

Пока он ел, я смотрела на него.

Свет из окон делал его лицо чёрным,

а стену снега за окном такой пористой,

что можно было рассмотреть каждую крапинку.

– Что молчишь,

– спросил Славянин.

– Рассказывай, как жить дальше собираешься...

Я не успела ответить.

Вместо меня с крыши дома громко прокаркал ворон.

Слышно было как по скату пополз подтаявший снег.

В комнате на несколько секунд стало темно.

Мимо окна с глухим уханьем

рухнул слежавшийся на скате крыши наст.

Лицо Славянина было спокойным и не проницаемым.

Я перевела взгляд на окно и завизжала от ужаса.

За окном, прижавшись спиной к сугробу,

по пояс в снегу, упавшему с крыши, стояла женщина.

Тёмно-малиновое тканевое пальто

не оставляло никаких сомнений.

Попрощаться со мной пришла

Анна Мелентьевна, пропавшая жена Славянина.

Глаза её, полные боли

и ненависти, испещрённые красными прожилками

кровяных сосудов, казалось, сверлили насквозь.

У меня началась истерика.

Славянин бросился сначала ко мне,

но, взглянув в окно, схватил шапку и выбежал на улицу.

Я, подвывая и поскуливая, засеменила за ним.

Около заваленного снегом входа в палисадник

стоял участковый милиционер Морковкин.

– Вот и нашлась, твоя супруга, председатель.

Погоди, не торопись.

Мне надо схему расположения трупа зарисовать.

С крыши плавно слетел чёрный ворон и

сел на плечо Анны Мелентьевны.

Я видела, как под его когтями

собралась в гармошку ткань пальто.

Ворон намерился полакомиться

человеческим глазом.

Славянин бросил в него шапкой.

Попал. Ворон схватил шапку и улетел.

Видимо, решил утеплить ей своё гнездо.

Славянин вернулся в сени,

нашёл там железную лопату

и начал откапывать проход в палисадник.

– Я слышал, вы покидаете наше село, Ева Саваофовна?

- участковый смотрел на меня с сочувствием.

- Пожалуйста, вот здесь распишитесь.

Это подписка о невыезде. До окончания следствия.

Как правило, все детективные романы

сразу забывают о человеке, как только

он перешагнёт ту тонкую грань,

которая отделяет этот свет от того.

Эту реальность – от потусторонней.

Мол, нет человека, нет проблем.

К счастью, а может быть и к сожалению,

наша жизнь – это не детективный бульварный романчик.

В жизни отнюдь не всегда приключения человека

оканчиваются со смертью его телесной оболочки.

Что-то случилось со временем.

Я не заметила, как возле калитки собралась толпа женщин.

Морковкин категорически запретил входить в ограду,

под предлогом, что могут затоптать следы и ценные улики.

Хотя во дворе и так было всё утрамбовано,

но зрительницы к его словам отнеслись с уважением.

– Много он там одной рукой накопает!

– вдруг раздался за воротами

властный голос директрисы школы.

– А ну-ка, бабы, пособите мужику.

То ли время побежало быстрее,

то ли моё восприятие событий несколько изменилось,

но у меня было ощущение,

что сразу после этих слов в палисадник поднялись

две женщины со своими лопатами

и начали откапывать из снега Анну Мелентьевну.

Время после этого снова остановилось.

Откапывали долго.

Медленно. У меня замёрзли ноги, грудь, голова.

Я сходила в дом и оделась.

Когда вышла на улицу, покойницу

только-только начали на руках выносить

из тесного палисадника.

Анну Мелентьевну положили на снег во дворе дома.

Бабы за воротами начали потихонечку подвывать.

Участковый подошёл к

председателю и тихо ему сказал:

– Интересно, почему с полученным письмом

покойница пошла именно сюда?

Да успокойся, председатель,

за супружескую измену

уголовное наказание не предусмотрено.

– Какое письмо?

– не понял Славянин, а когда сообразил, то выругался.

– Да пошёл ты к чёрту, участковый!

– Письмо-то вон, в кулаке зажато...

Я посмотрела на Анну Мелентьевну.

Её открытые глаза глядели только на меня.

В правой руке был зажат листок бумаги,

казалось, что она протягивает его именно мне.

"Неужели Венька своей учительнице в этом письме

привет передал?

Тогда понятно, почему она оказалась под моим окном.

" Я прикоснулась к её руке.

Рука была ледяной.

Кулак не разжимался.

Я начала греть руку покойницы своими ладошками,

но вскоре заледенели и они.

Я дышала на кулак Анны Мелентьевны

и от тёплого дыхания, листок в её руке намок,

казалось вот чуть-чуть

и он порвётся. Я заливала её руку горячими слезами,

а надо мной слышался

спокойный, размеренный голос участкового.

– Вчера, после нашего разговора, я беседовал

с почтальонкой. Узнала она вас.

Даже запомнила. Даже подсмотрела, к кому вы пошли.

Это она и сказала вашей супруге,

где вас искать. Уж очень ей хотелось,

видимо, с вами этим письмом поделиться.

"Ещё бы, – подумала я,

– если Венька разоткровенничался о своих отношениях

со мной, то об этом непременно

надо поставить в известность  его отца."

– Да закройте ей глаза кто-нибудь...

– это голос директрисы.

- Что ж она девчонку своим взглядом пугает...

Чьи-то руки положили на глаза покойницы

две пятикопеечные монеты.

Можно считать чудом,

но сразу после этого рука Анны Мелентьевны разжалась

и отдала мне смятый листок разлинованной бумаги.

Я протянула этот листок Славянину.

Сейчас он прочтёт,

что Венька пишет обо мне и...

Думать об этом не хотелось.

Славянин поднёс к глазам листок письма,

потом отодвинул его на вытянутую руку и начал читать.

Что-то в этот миг произошло, зыбкое, непонятное.

Будто лёгкое дуновение ветерка пронеслось над крышами.

На глаза Славянина внезапно навернулись слёзы,

он смахнул их рукавом пиджака.

Он так до сих пор и не оделся.

Я побежала в дом,

схватила его зимнюю тужурку и выбежала обратно.

В эти секунды на улице что-то изменилось.

Письмо было уже в руках участкового.

Славянин сидел на снегу возле головы

своей покойной жены и выл по-волчьи.

Стараясь заглушить в себе этот утробный

нечеловеческий вой, он до крови грыз свою культю.

Со стороны казалось,

что взрослый мужик засунул себе в рот руку

по самый локоть.

Я невольно улыбнулась и спросила участкового,

что случилось. Ответил мне кто-то из женщин.

– Сын у него в училище погиб... Несчастный случай.

Для меня вдруг всё сразу встало на свои места.

"Венька погиб не добравшись до фронта".

Анна Мелентьевна бежит с этой вестью к своему мужу,

который находится в моём доме.

Пытается постучать в окно и всё видит,

ведь зановесок-то нет,

я их на сало променяла.

Что такого она могла увидеть, от чего умерла

так и не постучав в окно?

Краска стыда залила моё лицо.

Да, в ту ночь был сильный снегопад.

Он-то и засыпал покойницу.

Я присела возле воющего Славянина,

накинула ему на плечи тужурку,

и в этот момент

своей единственной рукой он влепил мне пощёчину.

Вас когда-нибудь били шуфельной лопатой по лицу?

Эффект от пощёчины Славянина почти такой же.

Я кубарем отлетела в дальний угол двора.

И это на глазах у толпы женщин,

глазеющих на нас из-за ограды.

Думаете, за меня кто-нибудь вступился?

– "Как ты смеешь бить женщину?"

– Ха! Вот она хвалёная женская солидарность!

Кажется, они мне даже завидовали

чистой бабьей завистью. "Бьёт – значит любит".

Значит имеет право.

Право любить, бить и быть любимым.

Это ведь ещё классик изрёк:

"Бить её – определяет сознание". Сознание женщины.

Потому что без бития

женщина может развратиться

и забыть о своём материнском долге.

Правая половина лица сразу отекла,

стала как будто ватной и ни к чему не восприимчивой.

Правый глаз сузился до тоненькой щёлочки.

Я покрутила головой по сторонам

- шейные позвонки целы.

Спина, вроде бы тоже.

Но до слёз было больно и обидно.

Я на четвереньках подползла к Славянину,

обняла его и завыла вместе с ним.

Неожиданно, он обнял меня своей левой рукой.

Той самой рукой, которой недавно ударил.

За воротами очень умильно нам подвывал

сводный бабий хор.

Из всех присутствующих строгое молчание

хранила лишь Анна Мелентьевна.

Незаметно подкрались сумерки.  

Анну Мелентьевну занесли в дом.

Почему-то для этого выбрали мою избу,

хотя покойница, по правилам,

должна ночевать в своём доме.

Двери в сени оставили открытыми.

Анна Мелентьевна лежала на столе,

за которым недавно обедал её муж.

Славянин в тужурке, валенках и без шапки

почти всю ночь просидел в её ногах,

опёршись локтями на стол

и положив голову на культю.

Сквозь щель под дверью по деревянным половицам

по-пластунски медленно в избу заползал крещенский мороз.

За ночь в моей избе побывало почти всё село.

Какие-то женщины сняли мерку с покойницы

и ушли на лесопилку мастерить гроб.

Дизель электростанции работал дольше обычного,

кто-то предупредил электрика

о работе в столярном цехе.

Над столом с Анной Мелентьевной

тускло покачивалась электрическая лампочка.

После полуночи, задолго до рассвета,

принесли гроб, сколоченный из толстого горбыля

и наполненный древесной стружкой.

Кто-то застелил его моей простынёй,

в головах положили мою подушку.

Покойницу пора было обмывать и переодевать.

Затопили печь. Прикрыли входную дверь.

На плиту поставили чан с водой.

Славянина прогнали домой 

за праздничным костюмом бывшей супруги.

И сразу же погас свет.

Это заглушили дизель динамомашины.

Пришлось зажигать свечи.

Благо, в любой избе они всегда есть в избытке.

– Сегодня Крещение! – вспомнила одна из женщин. 

– Представляете, девчонки,

святой водой покойницу обмывать будем!

– Свят, свят, свят, – трижды перекрестилась другая.

– Как бы она не ожила, от святой-то воды!

– Вот Евке-то, Саваофовне, достанется тогда от покойницы!

– Да, девчоночки, это будет чудо, так чудо!

Обмыли. Закусили моим прощальным борщом,

тоже, кстати, на святой воде сваренном.

Гроб отодвинули на край стола,

рядом с ним расставили тарелки, ложки и стаканы.

Разливать оставшуюся после Старого Нового года

святую самогонку по стаканам

мне пришлось, нависая над гробом с покойницей

и вытягивая через неё руку с бутылкой.

Анна Мелентьевна лежала в гробу совсем голая

в ожидании, когда муж принесёт ей похоронное платье.

В женском коллективе на такие мелочи, как правило,

внимания не обращают, но у меня по коже пробегал

мороз каждый раз, когда я касалась её тела,

наполняя кому-нибудь стакан.

Женщины, выпив, повеселели и затянули очень грустную

и печальную песню,

звучащую неискоренимо бодрым радостным мажором:

Степь да степь круго-ом,

Пу-уть далё-ок лежи-ит,

В той степи-и глухо-о-о-о-ой

По-амира-ал ямщи-ик.

Я не участвовала в этой попойке.

Почему-то на сердце стало очень тягостно,

будто я попала на какой-то ведьмовской шабаш.

Забившись в уголке своей кровати,

я наблюдала за происходящим.

Сна в глазах совершенно не было.

От какой-то безысходности я сосчитала свечи,

освещающие комнату. Их было тринадцать.

Когда грустная мажорная песня про ямщика,

бодро умирающего в бескрайней степи подошла к концу,

кто-то из женщин предложил налить

самогонки и покойнице.

Приподнявшись на локте так, что огромный бюст

наполовину вывалился за край гроба,

Анна Мелентьевна выпила полный стакан,

занюхала кулаком,

и запела мягким колоратурным сопрано:

Ой, мороз моро-оз,

Не морочь меня-а!

Дружный бабий хор тут же подхватил песню,

выстраивая академическое тональное многоголосие.

По нелепой иронии судьбы мои грустные

неудачные проводы из села превратились

в весёлые поминки по Анне Мелентьевне.

Пусть земля ей будет пухом.

В санях, запряжённых Калмычкой

(да что эта лошадь меня всё время преследует?),

Анну Мелентьевну повезли в дом,

ещё недавно принадлежавший ей и её бывшему мужу.

Правда и здесь не обошлось без маленького эксцесса.

Участковый Морковкин потребовал везти покойницу сначала

к сельскому медпункту, где ей должны сделать вскрытие.

Результаты этого вскрытия ему, якобы, 

необходимы для отчёта по расследованию.

Как Славянин и сопровождавшие гроб женщины

ни противились этому, Морковкин, всё-таки, настоял на своём.

В нашем селе не было МОРГа.

Не было и прозекторской.

И вскрытия трупов тоже никогда не делали.

Необходимые документы по покойникам

выдавали в сельсовете.

Требование Морковкина

о вскрытии тела было странным

и непонятным.

Когда привезли гроб к медпункту,

возникло ещё одно почти непреодолимое препятствие.

В коридоре была длинная очередь к врачу.

Очередь состояла из очень нездоровых,

но всё-таки ещё живых, женщин.

Сами понимаете, пропускать покойницу к врачу

впереди себя ни одна из них не согласилась.

Пришлось бы Анне Мелентьевне дожидаться

вскрытия до второго пришествия,

если бы женщины, из которых

ещё не выветрилась ночная самогонка,

не вытащили гроб из саней и

действуя им, словно тараном для осады крепостных стен,

не повоздействовали с разгону на возмущённую очередь.

Больные, но еще живые, нехотя уступили мертвецу.

Не получив должного отпора и сопротивления,

таран вышиб дверь в медпункте

и гроб плавно влетел в кабинет врача.

Сельская фельдшерица Антонина Окулова

как раз вы это время собиралась устроить перекур.

Свернув аккуратную папироску-самокруточку

на ампулке новокаина,

Антонина, набила

её промолотой на центрифуге

махорочкой, утрамбовав последнюю

в гильзе самодельной папироски пуговчатым зондом.

Самокруточка была прихвачена поперёк

зажимом для задержки кровотечений,

со стороны казалось,

будто фельшерица держит церковный крест.

Открыв дверцу небольшой печурки,

на которой кипел стерилизатор со шприцами,

Антонина при помощи пинцета

вытащила из неё раскалённый уголёк.

Несколько страстных,

почти целующих движений

пухлыми женскими губками

и самокруточка задымилась.

Сделав первую затяжку, фельдшерица

снаслаждением выпустила дым

сразу изо рта, носа и ушей.

В этот момент дверь в кабинет с грохотом

слетела с петель и на медицинскую кушетку

сам собой водрузился гроб с очередным пациентом.

– Свят, свят, свят!

– произнесла Антонина,

трижды перекрестив закреплённой

в зажиме сигаретой гроб,

выломанную дверь

и испуганно заглядывающих в кабинет

не совсем трезвых женщин.

Всего мгновение понадобилось ей,

чтобы разобраться в причине

необычной осады медпункта

и принять компромиссное решение.

Воздев к небесам кровоостанавливающий зажим

с дымящейся, словно кадило, папироской,

она призвала конфликтующие стороны к тишине.

– Не морочь людям голову, Морковкин,

– хриплым эротическим баском сказала она.

– Ты ремонтируешь мне дверь в медпункт,

а я тебе делаю обоснованное

медицинское заключение без вскрытия

и без нарушения очерёдности.

Подойди сюда. Смотри.

Остановка сердца и смерть наступили от обморожения.

Об этом говорят

белые пятна на кончике носа и подбородке.

А причиной обморожения явился

гипертонический криз.

Вот гляди:

это доказывает синюшная кожа лица

и лопнувшие кровяные сосудики в белках глаз.

Фельдшерица сняла с глаз покойницы пятаки,

и та сразу же взглядом отыскала в толпе меня.

Антонина привычно, будто откручивая ухо

нашалившему хулигану,

двумя пальцами ловко ухватилась за глазное яблоко,

сдавила его отработанным движением,

из-за чего зрачок Анны Мелентьевны

удивлённо вытянулся, будто кошачий.

– То есть, женщина была чем-то сильно поражена,

испугана или удивлена,

от этого в её правой части мозга

лопнул кровеносный сосуд.

Произошёл, так называемый, геморрагический инсульт,

вызвавший паралич левой части тела.

– Я так и думал, – вполголоса произнёс Славянин,

– моя жена померла от геморроя...

Фельдшерица сунула руку в гроб под простыню,

что-то там пощупала, потом выдала веский вердикт.

– Нет. Она умерла не от геморроя.

Вот  смотри, – обращаясь только к участковому,

продолжила Антонина,

– левый уголок рта и уголок левого глаза

опущены вниз

– это верный признак паралича.

А парализованному человеку на улице

замёрзнуть сегодня проще простого.

– (Пятаки снова легли на глаза.)

– Так что никакого криминала,

как врач-медэксперт, я здесь не усматриваю.

Смерть наступила от обморожения.

Устраивает тебя такое заключение?

– Устраивает, Антонина Павловна. Пишите.

Вечером я вернусь за этой справкой.

И дверь отремонтирую.

– Подождите минуту.

– Фельдшерица взяла меня

под локоток и вывела на улицу,

подальше от саней, чтобы никто не мог слышать.

– А тебе, девочка, я посоветую бежать из этого села

и подальше. Не возражай.

Я тоже атеист и реалист, но влияние потустороннего мира

на нашу действительность современная

наука пока объяснить не в силах.

Ты пойми. Между параличом и смертью от обморожения

прошло около двух часов.

Все эти два часа, женщина была живой и

внимательно отслеживала всё,

что ты вытворяла с её мужем.

Эту информацию она унесла с собой на тот свет.

И эта информация может быть использована

против тебя на тонком ментальном уровне.

– Фельдшерица обдала меня

густым облаком махорочного дымка.

– Думаешь, я не заметила, как она в

твою сторону глазищами-то зыркнула?

Вот смотри: с момента смерти прошла почти неделя,

а покойница не торопится быть захороненной.

Если не сумеешь похоронить её до девятого поминального дня,

пеняй на себя. Впрочем, из села ты конечно уедешь,

– Антонина плотоядно затянулась папироской,

– но вряд ли сможешь убежать от самой себя.

Да и от судьбы. Просто, будь теперь внимательнее

и осторожнее. И поспеши с похоронами.

Я попыталась было возразить,

что ничего такого я не вытворяла,

но фельдшерица на прощание вместе с облаком дыма

одарила меня таким всё ведающим и строгим взглядом,

будто курила всю ночь у нашего окна

рядом с покойницей.

Так какого же чёрта она тогда не оказала

ей первую медицинскую помощь?

На столе в горнице Славянина до сих пор

стояла бутылка с самогоном,

рюмки, винегрет и заплесневевшие уже огурчики.

Я поспешно переставила всю еду на табурет около печки,

а на стол крепкие женщины-колхозницы

водрузили гроб с Анной Мелентьевной.

В руки, связанные шпагатом на груди, вставили

восковую свечечку. Запалили.

Перекрестились на образок,

спрятанный в восточном углу горницы.

Я начала очищать посуду от винегрета,

женщины гуськом вышли на улицу.

Около сарая Славянин выдал им кирки,

лопаты, лом, и женщины отправились

на кладбище копать могилу.

Перемыв грязную посуду,

я начала готовить копщицам ужин.

Славянин перерыл сундук со старым тряпьём

и отыскал там огромную шапку.

Это был настоящий треух-малахай,

точно такой же, какие носят буряты,

пасущие скот. Славянин надел его на голову

и присел на край скамьи в углу горницы.

Тужурку он тоже не снял,

хотя в избе было не холодно.

Кисть левой руки сунул в пустой рукав правой.

Так он делал всегда, когда хотел согреть руку.

Я суетилась возле печки, а Славянин молча,

будто сравнивая, смотрел то на меня, то на покойницу.

В вечерних сумерках с кладбища вернулись копщицы.

Они долго грели руки у печки,

потом я посадила их ужинать за кухонным столом.

Выпив по полстакана водки не то для сугреву,

не то для храбрости самая старшая призналась:

– Не смогли мы вырыть могилу.

Земля промёрзла так, что ни кирка, ни лом её не берут.

Только снег откидали, а вглубь ни на сантиметр

не продвинулись. Без мужиков нам могилку не выкопать.

Женщины долго разговаривали, оправдывая

нулевой результат своей работы,

пили водку, а Славянин

так и сидел молча в своём углу.

Я подумала, что он уснул.

Подошла, чтобы разбудить,

спросить мужского совета,

и сразу же отдёрнула руку.

От него несло жаром как от печки.

– О господи! – вздохнула я.

Славянин был без сознания.

Больше суток он ходил

по морозу без шапки и простуда

его наконец-то достала.

Вместе с женщинами мы перенесли его на кровать

и положили в чем он был

– в валенках, тужурке и малахае.

Славянин раскидал по кровати руки и ноги

и вдруг громко и ясно произнёс:

– Вениамин! Принеси живой воды из колодца

и облейся ей.

Она сегодня целебная. Она тебя сразу на ноги поставит.

Он бредил. Он кашлял каким-то сухим собачьим лаем.

Я в его доме была в первый раз.

Ещё не знала даже где что может лежать.

Лекарств никаких не нашла,

потому обратилась к женщинам,

которых даже не знала по именам.

– Девочки, выручайте.

Не могу я его одного здесь оставить.

Надо сюда врача вызвать. И мужика надо найти.

– Конечно надо.

Мужика – в первую очередь.

Этот-то, того и гляди помрёт...

– вздохнула старшая, наливая

всем по полстакана самогону.

– Да, – мечтательно вздохнула её напарница,

– нам бы всем сейчас по мужику...

– Война, девочки. – отрезала я.

– На всех мужиков не хватит.

Пожалуйста, приведите сюда врача и милиционера.

И утром сами приходите, может быть мы

что-нибудь и придумаем, насчёт могилки.

– Да уж, - вздохнула старшая, кивнув на кровать,

где в лающем бреду разметался Славянин.

- Как бы их двоих завтра хоронить не пришлось.

Мы выпили. Закусили.

Женщины ушли искать врача и милиционера.

Я присела на кровати рядом со Славянином и взялась

обеими руками за его культю.

Она была горячей. В доме было прохладно,

но на лбу Славянина выступили капельки пота.

Было жарко. Под потолком раскачивалось

раскалённое солнце, притворившееся

электрической лампочкой.

Чья-то тень на секунду заслонила жаркое светило

и Славянин увидел перед собой сына.

– Венечка! – обрадовался он.

– Милый мой... Живой! А тут письмо прислали.

Написали, что ты погиб...

– Брешут, батя. – убеждённо сказал Венька.

– Ты же видишь, вот он я. Смотри:

руки, ноги – всё целое.

Я... это... Я за мамкой пришёл.

Да за одно с тобой поздороваться.

– Никуда я без своего мужа не пойду!

– раздался сварливый голос жены.

– Ну, чего ты разлёгся?

Вставай, пойдём, сын за нами пришёл.

Славянин поднял глаза и увидел супругу, стоящую

у изголовья кровати с зажжённой свечой в руках.

Её глаза, словно под старинным пенсне,

прятались под двумя медными пятаками.

– Нюрочка! – обрадовался он.

– А мы тебя хоронить собрались...

– Облезете! – грубо отрезала жена.

– Мы с тобой ещё не развелись.

Мы с тобой как ниточка с иголочкой:

куда ты – туда и я. Куда я, туда и...

– Мама! – оборвал её сын.

– Батя болеет. Не кричи на него.

– Вот ещё! – громко возразила жена.

– Если хочет здесь оставаться,

то пусть сначала моё колечко обручальное вернёт!

Славянин посмотрел на свою правую руку.

На безымянном пальце тоненькой полоской

тускло блестело золотое обручальное кольцо.

Пальцами левой руки попытался снять его и отдать жене,

но пальцы скользнув сквозь кольцо

и безымянный палец сжались в щепотку.

– Ха-ха-ха!!! – засмеялась жена.

– Ох, уморил ты меня, Амфил. Ха-ха-ха!!!

Она хохотала так заразительно, что даже Венька,

прикрыв ладошкой рот, прыснул от смеха.

Не выдержав, улыбнулся и сам больной.

– Ты ошиблась, – поправил он жену.

– Меня зовут не Амфил. Меня зовут Славянин.

Жена с сыном резко оборвали свой смех.

Повисла зловещая пауза.

В наступившей тишине громко

заскрипела входная дверь, пропуская сначала

облако морозного тумана, а следом и участкового

Морковкина. Милиционер внимательно осмотрел гроб,

стоящий на столе, перевёл взгляд на образок

распятого Христа.

Поднял руку ко лбу,

чтобы перекреститься,

но вспомнив, что при исполнении,

отточенным движением отдал честь и снял шапку.

Пододвинув табурет к кровати,

участковый посмотрел на кашляющего в бреду Славянина,

потом на меня и сказал:

– Зря я его высшей мерой пугал.

Как бы он на самом деле богу душу не отдал...

Помолчали. Я всхлипнула.

–Веня, дай-ка мне попить,

– потребовал Славянин.

Я набрала в ковшик воды

из деревянного бочонка на кухне,

приподняла голову больного

и поднесла ковш к его  губам.

Славянин пил жадно, иногда даже захлёбываясь.

– Твои посланницы застали меня в медпункте,

– сказал Морковкин.

– Я там справку забирал. Вот она.

– Участковый открыл свой планшет

и продемонстрировал мне справку.

– Антонина Павловна скоро придёт.

У неё ещё двое больных остались.

А потом она сразу сюда.

– Мне здесь страшно, – призналась я.

– Крепись, девочка,

– сказал он мне такой интонацией,

будто разговаривал с маленьким ребёнком.

– Кроме тебя с ними некому побыть.

А я сейчас схожу на конюшню,

запрягу в санки лошадку.

С ней съездим на лесопилку,

наберём горбыля и срезки,

потом на электростанции

экспроприируем ведро солярки,

и поедем на кладбище.

На месте могилки разведём большой костёр и

будем до утра возле него дежурить.

Глядишь, земля и оттает к рассвету.

Твои копщицы утром придут. Ещё я им в помощь пару

крепеньких пенсионеров мобилизую.

Глядишь, всем миром и выкопаем могилку.

Морковкин ушёл, плотно притворив дверь.

Не успел рассеяться морозный туман после его ухода,

как погасла электрическая лампочка.

Это выключили дизель на электростанции.

Комната теперь освещалась только

огарочком свечи, зажатым в пальцах у покойницы.

Я поднялась, подкинула

в топку печки наколотых дровишек.

По стенам весело заплясали блики огня.

Стало немножко светлее.

В кухне на полочке между

печью и окном лежала связка

запасных стеариновых свечей.

Я перерезала ножом

связывающую нитку,

взяла одну свечу и подошла к покойнице.

Наклонив свечку вниз, я запалила от огарочка её фитиль.

Огарок задула и выковыряла из пальцев Анны Мелентьевны.

В тот момент, когда я вставляла новую свечу на место старой,

внезапно почувствовала,

как покойница крепко сжала моё запястье.

Славянин, вытянув перед собой правую руку,

любовался пальцами. Длинные и гибкие,

они могли сделать своего хозяина

музыкантом или хирургом.

Эти пальцы совершенно не были похожи

на своих собратьев с левой руки.

Те были короткие и заскорузлые,

искривлённые застарелым артрозом.

Те пальцы были почти чёрными,

от проникшего в поры земного сока.

Пальцы левой руки сейчас даже не интересны.

То ли дело пальцы на правой руке!

Славянин залюбовался сиянием золотого кольца.

Да, у него когда-то была очень красивая рука!

Когда же, дай бог память, он её потерял?

Славянину припомнился большой завод в маленьком городе.

Он, тогда ещё совсем мальчишка,

устроился на работу учеником слесаря-станочника.

Они настраивали какой-то крупный станок

для резки металла. Он просто подал мастеру

гаечный ключ 22х24,

когда со станины сорвался нож гильотины,

навсегда разлучив его с правой рукой.

Славянин тогда даже боли не почувствовал.

Из руки, чуть пониже локтя

торчали две аккуратно обрубленные кости.

Вокруг них, словно рассечённые мясницким ножом

белели волокна мышц и кровеносных сосудов.

Боли не было. Даже кровь почему-то не бежала.

"Должно быть больно, – подумал мальчишка-Славянин,

– должна течь кровь.

Кровь должна бить фонтаном".

Но крови не было.

Славянин обхватил кистью левой руки свой обрубок

и только тут понял, что кровь не бежит лишь потому,

что его сердце не бьётся.

Он и не заметил, как сердце остановилось.

"Но я ведь не умер! – подумал Славянин.

– Я живой! Должно быть больно. Должна течь кровь.

Должно стучать сердце!" Усилием воли он заставил

провернуться коленчатый вал сердечного двигателя.

В камеры сжатия впрыснул распылённую кровь.

Поджёг её искрой своего разума.

Сердечный двигатель пару раз чихнул и завёлся.

Струёй брызнула из обрубка правой руки

ярко-красная артериальная кровь.

Место разреза начало невыносимо жечь.

Мальчишка-Славянин увидел

бледное лицо своего мастера и заплакал.

Взрослый Славянин лежал в своей кровати,

наблюдал как по стенам играют сполохи горящих в печи дров.

И от этих бликов было нестерпимо жарко.

На краешке кровати к нему лицом

сидел рано повзрослевший сын.

"А ему идёт военная форма!" - подумал отец.

У изголовья кровати по-прежнему стояла супруга.

Правда зажжённой свечки у неё уже не было.

"Как хорошо, – подумал Славянин, – вся семья в сборе.

И рука на месте. Будто и не терялась никогда". 

Славянин попытался вспомнить

куда пропала его рука,

оставленная с другой стороны гильотины.

Ведь с неё надо было снять кольцо.

Золотое кольцо. А золото всегда стоит очень дорого.

Почему же ему никто тогда не отдал его обручального кольца?

"А не было на руке никакого кольца!

– память попыталась вернуть его к реальности.

– Ты ведь еще не был женат тогда.

Так что никакого кольца не было!"

Славянин ещё раз взглянул на свою правую руку.

Да нет же, вот оно кольцо.

На безымянном пальце. Он протянул руку Веньке.

– Ну-ка, сынок, сними с меня это колечко.

Венька ухватился одной рукой за ладонь,

а другой потянул, покрутил и снял кольцо c пальца.

– Держи! – протянул золотое украшение отцу.

– Нет-нет! - заслонился от кольца обеими руками Славянин.

– Отдай его маме.

– На, мама! – положив кольцо на ладонь,

Венька протянул руку к матери.

– Дурак... – беззлобно сказала Анна Мелентьевна

и двумя руками, связанными друг с другом шпагатом,

ударила снизу по ладони сына. Кольцо взлетело к потолку

и оттуда медленно, словно в киносъёмке рапидом,

упало и закатилось

в половую щель между двумя некрашеными досками.

Как приятно просыпаться на своей собственной подушке,

под собственной простынёй. Всё-таки своё бельё имеет ни

с чем не сравнимый запах родного дома,

материнского молока, отчего очага.

Мама только что оторвала меня от своей груди и

уложила в люльку-качалку, подвешенную к железному крюку

на потолке. Лёгкий толчок и потолок надо мной

куда-то поплыл. Сначала в одну сторону,

потом в другую. Словно на качелях.

Точно так же потолок плавает когда выпьешь водки больше,

чем позволяет организм. Падаешь навзничь, и

хорошо ещё, если в кровать, а потолок

точно также качается над тобой из стороны в сторону.

Помнится, когда я упала с Калмычки,

весь небосвод раскачивался над моей головой.

А ведь я пьяной тогда не была...

Откуда-то из подсознания пополз вверх

маленький червячок сомнения.

Как я могу помнить состояние опьянения, если

я ещё грудной ребёнок, только что отнятый от

мамкиной титьки? Обыкновенная логика подсказывает:

всё наоборот - я пьяна в стельку,

и мне только грезится моё раннее детство.

Интересно, какое сейчас время суток? День или ночь?

А какое время года? Судя по тому, что я укрыта

только лёгкой простынкой, сейчас, конечно же лето.

А летом должны петь птицы.

Здесь же вместо птиц кто-то бубнит,

кто-то очень неразборчиво о чём-то говорит.

Я напряжённо вслушиваюсь. Ни соловья,

ни камышовки, ни жаворонка. Даже дежурный чибис

ни у кого не спрашивает адреса,

ни от кого не требует пить.

Пить!

Вот чего мне сейчас хочется больше всего на свете.

Я чувствую, что горло моё пересохло,

язык распух и царапает нёбо. Тошнит.

Ах да, я же вчера перепила. Как хочется сейчас солёненького огурчика!

Или, хотя бы, рассольчика с похмела.

Интересно, с кем я вчера пьянствовала? Не помню!

Принимаю волевое решение. Надо встать и напиться воды.

Где-то там, на кухне, стоит деревянный бочонок с питьевой водой.

О! Этот божественный напиток, вода!

Чистая, прохладная, освежающая...

Святая вода. Крещенская вода...

Внезапно, словно молотом по наковальне в голове

проскакивает мысль: сегодня крещение господне.

Вся вода чиста и священна. Вся вода живая.

Надо встать и напиться крещенской живой воды.

Я пытаюсь повернуться на правый бок,

но не получается, лоб упирается в деревянную перегородку.

Я пытаюсь повернуться налево. Результат тот же.

С левой стороны тоже тонкая деревянная стена.

Эти стены сжимают мои плечи и не позволяют даже

повернуться с боку на бок. Я вдыхаю воздух полной грудью:

боже, после вчерашней пьянки тошнит и мутит,

вот-вот меня стошнит! Голоса стали громче.

Чувствую, что говорят обо мне.

"Боги! помогите мне открыть глаза!"

– молю я и глаза открываются.

Я лежу на спине в полутёмном помещении,

освещаемом одинокой свечечкой, зажатой в моих руках.

Я узнаю комнату. Это горница Славянина.

Да вон он и сам, лежит в кровати. Он болеет.

У него жар. Он бредит. Такое ощущение, будто я

со стороны заглядываю в его болезненный бред.

Я вижу целого и невредимого Веньку,

сидящего рядом с отцом на краешке кровати

и с нежностью глядящего в мою сторону.

Я вижу жену Славянина, стоящую у изголовья кровати.

Она показывает на меня пальцем и говорит, что если Амфил

не хочет с ней идти, то она заберёт с собой вот эту...

Палец на её руке становится очень длинным и тычет меня в лоб.

Я роняю голову на подушку, а палец, продолжая удлиняться,

скользит над моим лицом и упирается во входную дверь,

из-под которой тянет потусторонним зимним сквознячком.

Палец медленно возвращается на место.

Я вижу, как этим пальцем супруга Славянина

поправляет на своём лице пенсне из двух медных пятаков.

Я вижу, что у Веньки напрочь  снесена задняя часть головы

и прямо над шеей вместо затылка торчат осколки черепа.

Но это вовсе не страшно. Не страшно даже и то, что я сейчас

со свечкой в руках лежу в том самом гробу,

который утром зароют глубоко в мёрзлую землю...

На своей собственной подушке так уютно лежать...

Я снова начинаю терять сознание,

но в последний момент слышу, как в клети под

кухонным столом начали тихо квохтать куры,

пытаясь разбудить дрыхнущего петуха.

Парадоксально, но разговоры в горнице

стали звучать отчётливее и разборчивее.

– Мам, ты не можешь её взять с собой,

- это голос Веньки.

- Она не одна. У неё внутри новая жизнь,

над которой ты не властна.

Я слышу, как Анна Мелентьевна подходит ко мне

и начинает связанными руками ощупывать мой живот.

Мне щикотно, но я не шевелюсь.

Я даже стараюсь не дышать.

Постепенно это ощупывание превращается в пытку.

Покойница щиплет меня за живот,

стараясь сделать это побольнее. Я стойко терплю.

– С-су-ка! – шепчет мне Анна Мелентьевна

и тут же повышает голос.

- Не успеешь отвернуться, как этот мерзавец

заделает кому-нибудь ребёнка.

– Мама, батя вовсе не мерзавец,

– к нам подходит Венька и нежно гладит меня по животу.

В голосе его звучит мужская гордость.

– Это не батя заделал Еве ребёночка...

– Как это не батя!?

– возмущению Анны Мелентьевны не существует границ.

– Да я же вот этими глазами видела как...

– Мама! – смеётся Венька,

– с такими пятаками на глазах ты ничего не могла видеть.

Анна Мелентьевна беззвучно открывает и закрывает рот,

а Венька целует меня в лоб, будто это я умерла.

– Мама, – говорит он тихо,

– Ева Саваофовна носит мою дочь и твою внучку. 

– Как? – поражается Анна Мелентьевна,

– эта стерва и тебя соблазнить успела?

Венька молчит, тихо щекочет губами мой висок,

а я не чувствую, совершенно не чувствую его дыхания.

– Эта стерьва пыталась отнять у меня сына.

Эта стерва отняла у меня мужа.

– Кажется сейчас мне будет произнесён

безсмертный пожизненный приговор.

Анна Меленьтьевна положила свои ладони на мой лоб

(боже, как холодны её руки),

сделала глубокую паузу и веско изрекла

– Будет справедливо, если я заберу с собой её мужа.       

Венька промолчал. Славянин громко закашлялся.

Проснувшись от его кашля,

в клети под кухонным столом проворковал,

прочихался петух. Холодные руки на моём лбу

начали таять и стекать мне за шиворот.

Кажется, наконец, я пробудилась от какого-то

зловещего тягучего сна.

Попыталась пошевелиться. Удалось.

Попыталась открыть глаза, но сразу их зажмурила.

Перед моим взором проявилось облачно-белое привидение.

Проплыв по комнате, белёсый призрак

завис у самого моего лба.

По вискам, по затылку, по шее снова

поползли ледяные капельки. Я поднимаю руку к своему лбу

и ладонь натыкается на чьи-то пухлые холодные пальцы.

В ужасе я начинаю визжать, но вместо крика

из горла вылетает какой-то сдавленный свист.

Я извиваюсь всем телом,

пытаясь выбраться из узкого пространства

деревянных стенок, и неожиданно падаю со скамьи.

От страха вцепляюсь в чужую холодную ладонь,

держащую мокрую тряпку.

Ладонь вздрагивает, пытается вырваться из моих пальцев,

но я стискиваю её вместе с тряпкой ещё сильнее,

холодная вода капает мне на лицо, на горло,

оттуда стекает на грудь и живот, от холода я начинаю

орать уже во весь голос и слышу в ответ весёлый

и неуместный в своём веселье смех.

Почему-то этот смех действует на меня успокаивающе.

Я осматриваюсь по сторонам.

Горница по-прежнему освещается

торчащей из гроба свечкой.

Деревянный, плохо оструганный гроб всё ещё стоит

на столе. Холодная рука тянет меня вверх

и помогает подняться на ноги.

Я всматриваюсь в лицо покойницы, лежащей в гробу и,

убедившись, что это не я, что это не моё лицо,

перевожу взгляд на печь.

Там, на чугунной плите булькотит, выплёвывая

струйки пара, медицинский стерилизатор для шприцов.

В горнице пахнет лекарствами,

а этот запах ассоциируется только с фельдшерицей

сельского медпункта Антониной Окуловой.

Именно её руку я сейчас судорожно сжимаю

своими пальцами. Увидев рядом с собой

вместо привидения совершенно живую врачиху,

я бросаюсь ей на грудь

и усиленно шмыгаю носом,

пытаясь выдавить хоть капельку слёз.

– Так!

– командирским голосом приказывает Антонина.

– Успокоиться! Беременным вредно волноваться.

Я снова чувствую приступ лёгкой тошноты

и пробую наощупь свой живот.

Он такой же как обычно, я нисколько не поправилась,

только вот в середине ладошек

от живота ощущается какое-то тёплое покалывание.

– Я что? Беременна?

– Ещё как! Беременнее не бывает!

– Антонина сняла с плиты стерилизатор,

что-то посчитала в уме.

– Примерно на десятой-двенадцатой неделе.

– Кто у меня там? Девочка?

– Ну, милая моя, у тебя запросы!

– Фельдшерица слегка смутилась.

– Современная медицина ещё не в состоянии

определить пол ребёнка

на такой ранней стадии беременности.

– Что со Славянином?

– спохватилась я.

– Вы его уже смотрели? Он будет жить?

– Ну бабы! – неподдельно возмутилась Антонина.

– Вдвоём с покойницей

одного мужика поделить не можете!

– Уже поделили, – серьёзно ответила я.

– Он должен жить. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

– Сделаем,

– согласилась фельдшерица,

извлекая стеклянный шприц из стерилизатора.

– Мы ему сейчас инъекцию кокаинчика всандалим.

– Кокаинчика?

– возмутилась я.

– Это же наркотик!

– Великий Парацельс утверждал,

что яда не существует.

Существует доза.

– Антонина зачерпнула из питьевого бочонка

полшприца холодной воды,

сыпнула наглазок туда белого порошка

из тёмного флакончика, вставила

блестящий металлический поршень

и начала мелко трясти, чтобы скорее растворить.

– А в малых дозах кокаин размягчает мокроту

и разжижает сухой кашель. Подержи ему руку.

Фельдшерица помогла мне снять со Славянина

тужурку и пиджак. Малахай с головы он сам скинул давно,

ещё во время своего бреда.

Левый рукав рубашки закатали,

перетянули бицепс тонким резиновым шлангом,

чтобы на сгибе локтя проявился синий рисунок вен.

Антонина смазала кожу ваткой, намоченной в спирте,

сделала прокол, нащупала вену и ввела в неё иглу.

Я отпустила резиновый шланг, стягивающий бицепс

и лекарство плавно начало переливаться из шприца в руку.

После того, как укол был сделан,

я сняла со Славянина валенки и укрыла его одеялом.

– Судя по кашлю, у него острый обструктивный бронхит.

– Врач раскрыла историю болезни Антонова А.Н.

и начала химическим карандашом вносить в неё

какие-то записи. Время от времени

она слюнявила карандаш и трещинки на её губах

медленно окрашивались в чернильно-синий цвет.

– Я пропишу ему антибиотики широкого спектра

тетрациклин и стрептомицин.

Когда придёт в сознание,

будешь делать ему картофельную ингаляцию.

Сваришь картошки в мундире,

сольёшь воду, сыпнёшь туда столовую ложку

пищевой соды, и заставишь больного дышать над кастрюлей.

Накроешь его вместе с картошкой одеялом.

За окном всё ещё было темно,

там висела, сверкая звёздами, длинная январская ночь.

Я представила, что врач сейчас закончит

делать записи в истории болезни,

соберёт свой медицинский саквояж, выйдет за дверь,

а я опять останусь наедине с больным Славянином

и его мёртвой женой.

На мгновение почувствовала себя маленькой,

слабой и беззащитной. Я прижалась

к плечу Окуловой и тихо попросила:

– Побудьте со мной, пожалуйста, мне здесь страшно.

– Эх, девчоночка!

– вздохнула Антонина,

– знала бы ты как мне страшно бывает,

когда кто-нибудь с не знакомой болезнью обращается.

Ничего.

Интуитивно начинаешь лечить и больной поправляется.  

А в особо сложных случаях, знаешь к кому я обращаюсь?

Я посмотрела в глаза врача и увидела там хитрый прищур.

– Ни за что не угадаешь!

Я обращаюсь...

– Окулова сделала интригующую паузу.

– Я обращаюсь к нашему попу.

Ты знаешь, у нас в селе удивительный поп.

Такое ощущение, будто он не духовную,

а военно-медицинскую семинарию закончил.

Энциклопедические знания во всех областях.

Как у товарища Сталина.

Так вот, девчоночка, я сейчас уйду.

У меня приём в медпункте скоро начнётся.

Хотелось бы чуть-чуть поспать перед этим.

А с тобой я нашего попа попрошу посидеть.

Он человек отзывчивый. Добрый такой дядька.

Не откажет. Старушки его батюшкой величают,

а мы, атеисты, Евлампием Георгиевичем зовём.

Он тебе тут живо всю нечистую силу приструнит,

покойников отпоёт, а болящих на ноги поставит.

Только ты ему самогонки не наливай.

Ему нельзя. Он, когда выпьет,

начинает Божьим Словом разные фокусы-покусы вытворять.

Антонина легко отстранила меня от своего плеча,

упаковала шприцы, стерилизатор, лекарства

и историю болезни в свой саквояж,

поискала глазами пузырёк с кокаином, и не нашла.

Я взяла зажжённую свечу и обыскала всё на полу кухни.

Безрезультатно. Антонина попросила доставить

кокаин ей в медпункт, когда найдётся,

надела необъятный по своим размерам полушубок,

на прощание окинула взглядом горницу и,

посмотрев на покойницу, вздохнула:

– Эх, иметь бы такое лекарство,

чтобы мертвых можно было оживлять, наверное

горя на земле не было бы.

Умер человек, а ты ему укольчик с живой водой - бац!

Он поднимается и дальше живёт на благо своей стране

и своим близким. Наверное тогда

сразу бы коммунизм наступил.

Антонина растворилась в облаке морозного тумана,

ворвавшегося с улицы.

Когда туман рассеялся, осев на дверных косяках

капельками святой росы, которые страстно захотелось

слизать языком, врача в доме уже не было.

Я почувствовала какой-то вздох за спиной,

обернулась и обомлела.

Анна Мелентьевна села в гробу,

поджав по-бурятски ноги, поправила

указательным пальцем медные пятаки

на переносице и, ласково улыбаясь,

шелестящим шёпотом произнесла:

"Здрассьте, а вот и я!"

Колени мои подкосились, я только успела подумать,

что беременным вредно волноваться,

как с какой-то отчаянной бесшабашностью рухнула в обморок.

Петух в клети под столом на кухне набрал

в грудь побольше воздуха, приготовившись

погромче проорать сигнал побудки,

но Анна Мелентьевна гневно сверкнула

на него медным пятаком и шёпотом приструнила:

– Только мне вякни, сварю из тебя лапшу

и съем на собственных поминках.

Петух сдулся.

Славянин приподнялся в кровати на локте

и с укоризной произнёс:

– Что же ты беспредельничаешь, Нюра?

Зачем ребёнка пугаешь?

Хочешь чтобы девочка заикой родилась?

– А я что, – растерялась Анна Мелентьевна,

– я ей улыбнулась, говорю, здрасьте, мол,

а эта дура-мамашка в обморок свалилась.

Славянин попытался встать, но жена его урезонила:

– Лежи уж, раз больной.

Я сама посмотрю, что с ней.

Заодно, внучке Словечко скажу, и обратно...

Анна Мелентьевна, скомкав укрывающую её простыню,

перевернулась в гробу на живот,

на четвереньках выбралась на плоскость стола,

спустила правую ногу,

обутую в белый тапочек, вниз,

нащупала табурет. Далее всё пошло

до обыденности просто:

со стола покойница перелезла на табурет, а оттуда на пол.

Славянин внимательно наблюдал, как

она подошла к д`Еве и присела рядом с ней накорточки.

– Какая хорошенькая девочка!

– восхитилась Анна Мелентьевна.

– На тебя похожа. Такой же носик,

такой же подбородок, только толстенькая, как я.

А мамка у неё – тоща как оглобля.

Не понимаю, что вы мужики в таких

худющих бабах находите?

С нею же спать – всё равно, что с коромыслом.

– Гкхм!

– кашлянул Славянин и кашель его стал заметно мягче,

– коромысло оно это, для противовеса служит.

– Ах ты шалун!

– восхитилась Анна Мелентьевна.

– А рычаг-то твой выдержит противовес?

– Сударыня, вы желаете испытать мой рычаг на прочность?

– в голосе Славянина послышались фривольные нотки.

Анна Мелентьевна обернулась к мужу.

Под медными пятаками глаза её светились

кроваво-красным блеском,

будто в глубине её головы сумасшедший

фотогораф щёлкал фотовспышкой.

По спине Славянина поползли холодные мурашки.

Он не узнал лица жены. В единое мгновение

когда-то знакомое и родное лицо

близкого человека покрылось мертвенной бледностью,

корявые пальцы потянулись к его постели.

На входной двери звякнула металлическая щеколда.

Кто-то в темноте наощупь искал в сенях дверь в избу.

Анна Мелентьевна быстро оценила расстояние

от себя до двери, от двери до стола, где стоял гроб.

Мгновенье на размышленье

и покойница юркнула под одеяло к своему вдовцу.

Медленно приотворилась входная дверь,

впуская облако морозного воздуха.

– Тук-тук.

– произнёс женский голос.

– Кто-нибудь есть дома?

Женщина протиснулась в дверь

и втащила за собой огромную брезентовую сумку.

Кухня, на пороге которой она стояла,

освещалась сполохами горящих в печи дров.

В горнице было темно, там кто-то тяжело

и хрипло дышал. Здесь же, в кухне,

по-домашнему весело и

уютно пощёлкивала-постреливала печка.

Женщина сняла с плеча сумку и поставила её на пол.

Но видно что-то пошло не так,

сумка как-то  не правильно перекосилась,

женщина присела на корточки

пощупала пол у себя под ногами

и вдруг, отпрянув к двери, в ужасе завизжала...

...Я отчётливо слышала, как Анна Мелентьевна

вылезла из своего гроба,

как тихо-тихо подобралась ко мне и

снова начала прощупывать мой живот.

Мне было немножко щикотно и приятно.

Наверное, Анне Мелентьевне очень хочется

понянчиться со своей внучкой.

Только я об этом подумала, как покойница

всем своим весом уселась мне на живот.

Я начала выкручиваться, змеёй

пытаясь выползти из под её толстой задницы,

и это почти удалось,

но она своей пятернёй ухватила меня за лицо.

Я вцепилась зубами в её палец

и услышала, как покойница завизжала от боли.

"Ах, так ты не мёртвая, ты только прикидываешься",

– сердито подумала я.

Эта простая мысль придала мне храбрости

и я, подтянув к груди левую ногу,

со всей силы распрямила её туда,

где должна была быть голова Анны Мелентьевны.

Нога рассекла пустоту и,

не встретив никакого препятствия, с грохотом упала на пол.

Я попыталась ухватить покойницу за талию,

чтобы приёмом самбо...

Я забыла, что хотела с ней сделать сразу же,

как только ощутила в своих руках

вместо попы Анны Мелентьевны

толстую почтальонскую сумку,

набитую вчерашними газетами.

– Боже! Верочка! Как ты меня напугала!

– облегчённо выдохнула я.

Сумка с газетами у меня ассоциировалась

только с Веркой-почтальонкой.

Действительно, через секунду в сполохах печного огня

я увидела свою спасительницу,

испуганно вжавшуюся в дверной косяк.

Из среднего пальца её левой руки

на пол падали капельки крови.

Оказывается это ей я прокусила палец.

– Б-б-блин! Ева, это ты меня нап-пугала!

– слегка заикаясь произнесла Верка.

– Вера!

– торжественным и слегка подвывающим голосом

произнесла я, подняв растопыренные пальцы к вискам.

– Ты зря сюда пришла. Здесь очень стра-а-ашно!

В глазах у Верки мгновенно

проявился интерес и любопытство.

О прокушенном пальце сразу же было забыто.

Все хулиганские проделки

покойной Анны Мелентьевны завтра же,

нет, даже сегодня будут известны всему селу.

Верка отсюда не уйдёт,

пока не выяснит всё до мельчайших подробностей.

Для меня теперь главное

- не вывалить ей все ужасы сегодняшней ночи до рассвета.

Взойдёт солнце – ночные страхи рассеются сами собой.

Для меня главное

– до восхода солнца оставаться в компании почтальонки.

Я поднялась с пола, зажгла новую свечу

и пошла в горницу, чтобы заменить ею

погасший огарочек в руках покойницы.

Гроб был пуст. Поняв, что мне не примерещилось,

как Анна Мелентьевна вылезала из него

и подходила ко мне, я бросилась  в кухню

и спряталась за спиною Верки.

- Ты что, меня специально напугать хочешь?

- дрожащим голосом спросила почтальонка.

-Учти, я комсомолка и ничего не боюсь.

Пока я позорно ретировалась

к ней за спину, свечка погасла.

Трезво обдумав ситуацию, я решила,

что на фоне беременности у меня что-то

неправильное произошло с психикой.

Конечно же, покойница лежит себе в гробу

и тихонько, вполголоса, надо мной посмеивается.

Ведь не может же быть того, чего не может быть.

Надо попробовать снова.

Но на это у меня не хватает смелости.

Я зажгла свечу во второй раз.

– Верочка, а я боюсь! Очень боюсь. Покойников.

Будь другом, поменяй свечку в руках у Анны Мелентьевны,

а то мне страшно.

Почтальонка глубоко вздохнула

и взяла из моих рук горящую свечу.

– Поверь мне, Ева, похоронки живым людям вручать

гораздо страшнее, чем свечку покойнице.

Из горницы послышался скрип кровати,

надсадный кашель Славянина,

стук падающего табурета.

– Кто там?

– испуганным шёпотом спросила Верочка.

– Там Славянин,

– таким же шёпотом ответила я, подтолкнув её вперёд.

– Он болеет. У него острый, это... абстракт-тный бронхит.

Иди. Не бойся...

Верочка подняла свечку высоко над головой,

левую руку выставила впереди себя для защиты

от непредвиденной абстракции,

вдохнула, выдохнула и сделала шаг в горницу.

Я прислушалась к её шагам.

Вот сейчас она дойдёт до стола и скажет:

"Что ты меня пугаешь?

Нет в этом гробу никакой покойницы!"

Верочка дошла до стола, обогнула его и

опустила свечку к гробу.

При таком освещении снизу, тень от её носа

скользнула на лоб, а оттуда прыгнула на потолок.

В белках её глаз отразился скачущий огонёк свечи.

– Дура, ты, Ева!

– сказала почтальонка.

– Боишься всякой ерунды.

Вот почему покойница у тебя лежит в одной тапочке?

Где вторая?

Я вошла в горницу. Анна Мелентьевна покоилась

на своём месте, в гробу.

В её сложенных на груди руках

крепилась горящая свеча,

освещающая на лице умершей лёгкую

и загадочную улыбку Джоконды.

В густой тени стола

на полу валялся опрокинутый табурет.

Рядом с ним лежала маленькая

женская тапочка со стоптанной пяткой.

– А она ногами дрыгала!

– пожаловалась я.

– Вот тапка и слетела на пол. Вон она лежит.

– Ха-ха-ха

– густым сопрано заржала почтальонка.

– Ну ты меня и разыграла!

Тебе бы артисткой на сцене работать,

а не училкой в школе.

Верочка подняла с пола тапочку

и водрузила на ногу Анне Мелентьевне.

Свечка разгорелась. В горнице стало светлее.

На кровати мирно посапывал Славянин.

Почтальонка взяла меня за руку и тихо сказала:

– Знаешь, Ева, а я ведь к тебе пришла... Это...

– Верочка сконфуженно замялась.

– Короче! У меня для тебя есть две новости.

Одна очень плохая, а другая...

– Верочка на секунду задумалась.

– А вторая – ещё хуже.

– Ладно, Вер, не разыгрывай,

– улыбнулась я.

– Мне уже не от кого получать письма.

Я не твой клиент.

– Ты знаешь, это действительно странно,

что писем я тебе

до сих пор не приносила.

Помнишь ту похоронку, которую ты получила летом?

– Помню.

– Я вспомнила, как ревела по своему мужу

и как Славянин отпаивал меня водкой.

– Я тоже помню. – Верочка вздохнула.

– Это была моя первая похоронка.

Я до сих пор не могу её забыть.

Мне уже порядком надоел этот траурный розыгрыш

и из меня полез какой-то грубый цинизм.

– Хватит, Вера. Не хватало мне ещё

с того света письма получать.

Да и что он может оттуда написать?

"Лежу в могилке, скучаю, тебя жду."

Так?

– Ты знаешь,

– голос почтальонки был до неприличия серьёзен.

– В моей сумке есть доказательство,

что последние полгода твой муж был жив.

Почему-то я сразу ей поверила.

Я представила, как муж вернётся домой,

а у меня ребёнок не от него.

Как я буду перед ним оправдываться?

– Да что ж он, скотина, не написал даже, что живой?

– на мои глаза навернулись слёзы.

– Наверное, там на войне подружку себе нашёл?

Я и в самом деле уже поверила,

что не писал он лишь потому,

что завёл новый роман,

и уже начала клясть на чём свет стоит

своего мужа и всех неверных.

Не верных своим жёнам мужиков.

Верка как-то косо на меня посмотрела,

потом молча прошла на кухню к своей сумке,

отстегнула ремешок на боковом кармане,

достала оттуда коричневый листок,

отпечатанный в типографии на обёрточной бумаге.

Это было похоронное извещение.

Я заткнулась на полуслове.

Выхватила листок из рук почтальонки, поднесла его к свече,

которую держала покойница.

Около гроба с Анной Мелентьевной

было единственное светлое место в доме,

где можно хоть что-то прочесть.

На листке жирным шрифтом было напечатано:

"Извещение".

Теперь уже никто не обращался ко мне

по фамилии, имени и отчеству,

обозначенному первой буквой.

Писавший сразу брал быка за рога:

"Ваш муж, сын, брат, отец

(чернилами)

мл. лейтенант Поперечко Пётр Степанович,

уроженец

Иркутской обл.

в бою за Социалистическую Родину,

верный воинской присяге,

проявив геройство и мужество был

убит 10 ноября 1941 года."

В графе "Похоронен"

стоял жирный чернильный прочерк,

после которого сообщалось, что

"...Настоящее извещение является документом

для возбуждения ходатайства о пенсии".

Внизу стояла чернильная печать с надписью

"ФИНАНСОВАЯ"

и неразборчивая подпись

помначальника финансового отделения ОВК.

Внезапно мне вспомнился эпизод

из моего ночного бреда, когда мёртвая

Анна Мелентьевна

пообещала забрать с собой моего мужа.

Я поняла, что та первая брачная ночь

у нас была единственной и последней,

я поняла, что никогда больше

для нас не запоют соловьи,

никогда круглая луна

не будет подглядывать за нами в открытую форточку.

И всё из-за этой старой ведьмы!

Это я сейчас понимаю, что в тот момент

со мной случилась истерика.

Тогда же, кроме мощных, словно взрыв

артиллерийского фугаса,

всё заполняющих гнева и ярости я ничего не ощущала.

Как-то мимо сознания пронеслась моя попытка

выцарапать Анне Мелентьевне глаза,

когда медные пятаки со звоном покатились по полу,

а покойница, оттолкнув меня, уселась в гробу

и жутко захохотала. Я не заметила как горящая свечка

выскользнула из её рук и от этого маленького огонька

вспыхнули древесные стружки, устилающие дно гроба.

Лающим кашлем зашёлся в своей кровати Славянин.

Я не понимала, почему не могу сделать

ни одного шага вперёд, я просто не чувствовала

повисшей на мне в отработанном за полгода захвате

тяжеленной Верки-почтальонки, умолявшей лишь об одном:

"Евочка, успокойся, Ева, не надо!"

Успокоить меня в тот момент могло только чудо.

И это чудо произошло.

Словно глас небесный, по мощи сравнимый только

с пожарной сиреной,

объятую отблесками зарождающегося огня горницу

заполнил густой уверенный бас:

– Остановись, дщерь Саваофа!

Именем Бога нашего Ивана Креста заклинаю тебя.

Остановись. Успокойся.

Это было так неожиданно,

что я на самом деле остановилась.

И даже немного успокоилась.

В дверном проёме, возвышаясь

на облаке морозного воздуха,

стоял огромный, крепкий в плечах мужчина,

облачённый в длинную, слегка поеденную

молью лисью доху.

Под распахнутым воротом на его груди

виднелся массивный серебряный крест,

замкнутый двумя полумесяцами

с рыбьими хвостами и плавниками.

Лицо вошедшего украшала густая окладистая борода.

Казалось, будто это не человек,

а какой-то древний языческий волхв

заглянул к нам на огонёк.

Мгновенно оценив ситуацию, он сошёл с облака,

попутно словно невесомый подхватил на кухне

пузатый деревянный бочонок с питьевой водой

и опрокинул его в объятый пламенем гроб.

Зашипев и выбросив под потолок облако вонючей гари,

древесные стружки погасли.

– Вы пожарник, да? – спросила я.

Анна Мелентьевна хихикнула и растянулась в гробу

словно в наполненной водой ванне.

Вода поднялась до самой кромки гроба

и тут же послышался дробный стук

дождём падающих на дощатый пол капель,

сочащихся из щелей.

На простыне, укрывающей колени покойницы,

в неглубокой лужице, вместе с обугленными

древесными стружками

плавал маленький коричневый пузырёк,

выплеснутый вместе с водой из питьевого бочонка.

– Что это? – удивлённо спросила Верка-почтальонка.

Мужчина взял в руки пузырёк, свинтил с него крышку,

понюхал, потом опрокинул его содержимое

на тыльную сторону своей огромной ладони

между большим и указательным пальцами.

Поочерёдно зажав сначала одну,

потом другую ноздрю,

двумя резкими вдохами внюхнул

содержимое пузырька себе внутрь.

– Это кокаин,

– сказал он,

– религия для попов.

Меня зовут Евлампий Георгиевич. Я служитель культа.

– В смысле, деятель культуры?

– не поняла я.

– Дура ты, Ева, хоть и училка математики,

– оборвала меня Верка-почтальонка.

– Это наш сельский поп.

Деревянный храм находился не в селе, а на отшибе

– на крутом берегу реки Ангары.

Старинный, собранный без единого гвоздя

из потемневших кедровых брёвен,

так называемый восьмерик на четверике,

- он являлся украшением речного фарватера

и близлежащих окрестностей.

Чтобы посетить его, богомольцам

приходилось подниматься высоко в гору

по узкой извилистой тропинке.

Видимо, из-за этой слишком крутой тропинки

деревянная церковь и не была уничтожена

в период воинствующего атеизма и борьбы с религией.

Мы, молодёжь, поколение, воспитанное

в материалистических традициях,

храм не посещали.

Мы любовались им издалека.

Какой смысл нюхать церковные благовония,

если тебя окружает храм сибирской природы,

наполненный совершенно другими живительными ароматами.

Нашего сельского попа до сих пор

мне ни разу не приходилось видеть так близко, как сегодня.

Естественно, что он возбудил во мне интерес и любопытство.

Да и ночь, наполненная непонятными мистическими ужасами,

требовала квалифицированного объяснения.

Для начала, хотя бы из уст служителя церкви.

– Евлампий Георгиевич,

– обратилась я к нему.

– Сегодня у меня страшная ночь. Я как будто сошла с ума.

Мне постоянно кажется, что покойница выходит из гроба

и разговаривает. Разговаривает со мной,

со своим больным мужем, со своим погибшим сыном.

Недавно она пригрозила забрать с собой туда

– я сделала неопределённый жест рукой,

похожий на математический знак бесконечности,

попытавшись указать направление того света

– моего мужа.

А вот сейчас я получаю похоронку.

Это что, случайность?

Или это можно как-то объяснить?

Верка уставилась на меня испуганными глазами.

Поп Евлампий молча подошёл к покойнице

и положил ладонь на её глаза.

Я вдруг всем телом почувствовала,

как в горнице исчезло какое-то энергетическое напряжение.

С души будто бы свалилась какая-то тяжесть.

А может быть,

это Верка почтальонка перестала меня удерживать?

– Покойся с миром, дщерь Божья,

– произнёс поп и убрал руку с глаз Анны Мелентьевны.

Вот так фокус! Глаза покойницы оказались закрытыми:

веки сами опустились вниз,

как будто отгородившись от существующего мира.

Со стороны казалось,

будто она просто спит: ни измена мужа,

ни ранняя смерть сына её больше не волновали

и не тревожили.

– Просто ты случайно оказалась на пересечении двух

параллельных реальностей,

– поп уже обращался непосредственно ко мне,

пытаясь обычным человеческим языком

ответить на мой вопрос.

– В точке пересечения параллельных прямых

всегда возникают турбулентные завихрения,

оказывающие непредсказуемые влияния на людей

с тонкой душевной организацией.

Кто-то начинает видеть будущее,

для кого-то нарушается стереотипное восприятие

окружающей действительности,

кто-то обретает необычные экстрасенсорные

способности. Прихожанам в подобных случаях

я ставлю биоэнергетическую защиту

и сообщаю, будто бы изгнал из них беса.

Многим это действительно помогает.

Я заметила, что Верка-почтальонка смотрела на попа

совершенно неадекватно, будто бы тот

её загипнотизировал. Рот её был полуоткрыт, глаза

не мигали, вся она замерла в нелепой позе с

растопыренными руками, словно до сих пор пыталась

меня удерживать. Но на меня обволакивающие

поповские речи совершенно не действовали,

поэтому я решительно поставила его на место.

– Как школьный учитель математики, я заявляю

со всей ответственностью, что вы плетёте полную ахинею:

по законам геометрии параллельные прямые никогда и ни

при каких ситуациях не пересекаются.

– Конечно, дочь Саваофа,

– сразу же пошёл на попятный поп.

– Не пересекаются, если речь идёт о геометрии Евклида.

Но уместна ли для нашей вселенной эта геометрия?

Наконец-то в этой глуши появился человек,

которому известно имя Евклида. Вот с ним-то время

до рассвета точно пролетит незаметно.

Ничего, что он поп, с ним есть о чем поговорить.

Сейчас я докажу ему теорему Пифагора.


– То есть как это уместна ли? Геометрия опирается

на незыблемые законы, действующие в любой вселенной.

– Прости меня, дочь Саваофа, это какие же законы

геометрии Евклида ты считаешь незыблемыми?

Ну, уважаемый поп, на мякине меня не поймаешь.

Сейчас я прочту тебе небольшую лекцию.

– Законы простые: сумма углов треугольника

равна 180 градусам, сумма квадратов катетов

в прямоугольном треугольнике

равна квадрату гипотенузы, параллельные

прямые никогда не пересекаются.

– Эти законы, дочь Саваофа, были бы

незыблемыми в том случае, если б мы жили на

плоской как блин планете, которая держалась

бы на трёх слонах, стоящих на трёх китах,

плавающих в одной единственной реальности.

Для планеты Земля, имеющей форму шара,

подобная геометрия не приемлема.

Впервые в жизни я слышала альтернативную

точку зрения по поводу академической науки.

И от кого? От попа, религиозного

ретрограда и консерватора.

– Это кого же геометрия Евклида

не устраивает на нашей планете?

– Да много кого. Пока ты пользуешься плоскостью

листка из школьной тетрадки, всё у тебя получается.

И геометрия Евклида кажется идеальной.

Но стоит тебе начать манипулировать большими

расстояниями, как появляются нежелательные отклонения:

чем длиннее расстояние, тем больше погрешность.

Сначала недостатки плоской геометрии на поверхности

нашей шарообразной планеты заметили землемеры, потом

- навигаторы и штурманы. Знаешь, говорят,

что идеальный штурман тот, кто напрочь

забыл геометрию Евклида. Ведь какие погрешности

бывают с этой плоской геометрией? Ты ведёшь корабль

в Индию, а приводишь - в Америку. Артиллеристов

тоже примитивизм Евклида не устраивает.

Они вынуждены вносить в классическую

геометрию поправки с учётом кривизны

земной поверхности. Евклид, эту кривизну

учесть не в состоянии. Поэтому для артиллеристов

предпочтительнее геометрия не Евклида, а Гаусса.

Но артиллерия пока стреляет на очень

небольшие расстояния. А представь, когда люди начнут

посылать с континента на континент не самолёты,

а ракеты? Тогда маршрут при помощи геометрии Евклида

рассчитать будет вообще невозможно.

Вот к примеру,

- поп поднял с пола пузатый бочонок

из-под питьевой воды.

- Ты учительница математики.

Можешь ли ты вычислить точную формулу

объёма этого бочонка,

пользуясь только незыблемыми законами геометрии Евклида?

– Запросто! – сказала я.

Тут же в уме я нарисовала цилиндр,

который является основной составляющей бочонка

и легко вывела формулу его объёма.

Дальше оставалось лишь незначительное

- вычислить кривизну боковых поверхностей,

являющихся сегментом какого-то

неправильного шара,

радиус которого неизвестен,

поскольку начинается далеко

за пределами бочонка,

а сами боковые поверхности опоясывают

внутренний цилиндр бочонка,

по диаметру, не имеющему никакого отношения

к диаметру несуществующего шара.

Мгм-м-м! Получается, что имеющиеся

размеры бочонка не позволяют вычислить радиус

кривизны его боковой поверхности...

Придётся рассечь его боковые поверхности,

выходящие за пределы внутреннего цилиндра

на множество сегментов и посчитать отдельно

объём каждого сегмента.

Для этого надо вывести алгоритм...

Где тут у Славянина бумажка и карандаш?

Невозможно вывести алгоритм

для подсчёта множества мелких сегментов,

которые различаются не только по объёму, но и по форме...

Нужно воспользоваться параболо...

Ещё не понимая, что потерпела полное фиаско

с красивой и лаконичной формулой объёма бочки,

я ещё искала какие-то зацепки

в тумане высшей математики,

преподававшейся нам в педагогическом вузе.

– А теперь, дочь Саваофа, представь

что мы с тобой стоим на Северном полюсе нашей планеты.

– продолжил поп, уже насладившийся

моей беспомощностью в элементарной геометрии.

– С этой точки мы можем идти куда угодно:

вперёд, назад, вправо, влево, наискосок,

по диагонали, но в любом случае

мы пойдём только на юг.

На север мы пойти не можем,

потому что находимся на северном полюсе,

точке, откуда уже не существует пути на Север.

Также здесь нет направлений ни на восток, 

ни на запад.

Все дороги идут на юг.

В какую сторону ты пойдёшь?

– Я пойду только вперёд!

– бодро отрапортовала я, ещё не вполне понимая, куда клонит поп.

– Хорошо,

– согласился Евлампий Георгиевич,

– а я пойду налево, под углом 90 градусов

к твоему маршруту. Поскольку мы идём оба на юг,

то мы идём по параллельным прямым,

расходясь при этом в разные стороны.

Ты согласна?

– Не согласна!

– возмутилась я.

– Параллельные прямые не могут

ни сходиться, ни расходиться,

потому что они – па-рал-лель-ные!

– Это в геометрии Евклида они

не могут расходиться, сходиться и пересекаться.

А мы находимся на планете Земля,

где геометрия Евклида не действует. Слушай дальше.

Вот мы с тобой идём, идём и доходим до экватора.

Под каким углом каждый из нас

пересечёт линию экватора?

– Под углом 90 градусов.

– Кажется, мне сейчас поставят двойку по арифметике.

– То есть, если мы оба пересекаем экватор под углом

90 градусов, то ты подтверждаешь, что мы с тобой

шли по параллельным прямым,

начав движение из одной точки,

где эти параллельные прямые пересекаются.

Чувствуешь,

наши с тобой маршруты и линия экватора

представляют собой треугольник.

А вот теперь посчитай сумму углов в этом треугольнике.

– 270 градусов!

– словно отличница выпалила я и тут же осеклась:

по незыблемым законам привычного мироустройства

сумма углов в треугольнике должна равняться

ровно ста восьмидесяти градусам.

– Теперь, слушай дальше, учительница математики.

Если один из углов треугольника равен 90 градусов,

то по твоей версии

сумма квадратов катетов

должна равняться квадрату гипотенузы. Так?

– Так... кажется...

– неуверенно произнесла я.

– Как это может произойти,

если все углы треугольника равны 90 градусам

и он является не только прямым,

но и равносторонним треугольником?

– Я... не знаю...

– вздохнула я.

Привычный мир рушился прямо на глазах

как-то походя, между делом.

И главным разрушителем этого

устоявшегося мира был

деревенский поп, обнюхавшийся кокаином.

– Боже!

– вздохнул Евлампий Георгиевич.

– Неужели ты ничего не знаешь о неевклидовой геометрии?

– Знаю!

– радостно затараторила я, словно двоечник,

услышавший у доски долгожданную подсказку.

– Неевклидова геометрия

– это буржуазная и лженаучная геометрия

Римана-Лобачевского, использующая

неправомерное распространение

механистического подхода

к искажению пространства

с точки зрения диалектического материализма.

– И эта женщина смеет учить чему-то детей.

– священник смотрел на меня так,

будто бы я, процитировав строчки

из учебника философии

диалектического материализма,

сморозила какую-то глупость.

– Одна – это геометрия Евклида.

А неевклидовых геометрий – несколько.

Это геометрия Гаусса,

это геометрия Римана,

это геометрия Лобачевского.

И все они изучают свойства различных поверхностей,

не вписывающихся в плоскую геометрию Евклида.

К примеру, геометрия Гаусса рассматривает погрешности

Евклидовой геометрии на плоскостях,

деформированных в трёхмерном пространстве.

Геометрия Римана распространяется

на трёхмерные объекты

в форме шаров и сфер.

Это как раз то,

о чем мы только что беседовали

на примере нашей планеты

и вот этого деревянного бочонка.

Кстати, геометр Бернхард Риман

не обучался в математическом вузе.

Об был моим коллегой

– филологом и теологом.

– Как же это вы не сожгли его на костре

вместе с Галилеем и Коперником?

– вполне искренне удивилась я такому упущению церкви.

– Мы никого не сжигали на костре, дочь Саваофа.

– После  небольшой паузы ответил Евлампий Георгиевич.

– Это нас сжигали. Кстати, ты видела наш храм?

– Конечно, – улыбнулась я.

– Великолепный образец древнего деревянного зодчества...

– Да... Образец... Древнего зодчества

– казалось, священник выдавливал из себя

слова по капелькам, словно сомневаясь,

не слишком ли много он мне рассказал.

Но принятый им кокаин

действовал на него как сыворотка правды.

– А приходилось ли тебе бывать внутри нашего храма?

– Нет, внутри я ни разу не была,

– честно призналась я

и попыталась как-нибудь оправдаться,

но Евлампий Георгиевич в корне пресёк эту глупую попытку.

– И не придётся никогда побывать.

– Священник смотрел на меня в упор.

– То, что ты видишь из села – это не храм. Это мираж.

Это отблеск параллельной реальности.

Если ты поднимешься по тропинке в гору,

то придёшь на давно остывшее пепелище.

Храм вместе со всеми жителями деревни был сожжён

двести восемьдесят два года назад.

Внезапно я осознала,

что Евлампий Георгиевич совершенно не похож

на тех священнослужителей,

которых нам изображают на

картинках в учебниках атеизма.

На голове его не было высокой поповской,

словно цилиндр, шапки. Длинные густые волосы

не спадали свободно на плечи, а для удобства были

перехвачены на затылке обрывком шпагата. На нём не было

чёрной поповской рясы, на его шее не висела толстая

золотая цепь, на его кресте не было распятого Христа.

Под рыжей лисьей дохой была надета просторная, почти д

о колен, белая рубаха, опоясанная переплетённым

кожаным ремешком. Какие штаны на нём

разглядеть было трудно, так как ниже колен

ноги были обмотаны тёплыми портянками,

по форме напоминающими гетры. Обут он был, вы

не поверите, в самые настоящие, словно из музея,

лыковые лапти.

У меня появилось прочное ощущение,

будто бы не он, а я только что понюхала

кокаина и запила его добрым стаканом самогонки.

– Чему ты удивляешься, дочь Саваофа?

– спросил Евлампий Георгиевич.

– Тому, что я вот так запросто, слоняюсь из одной

реальности в другую? Но ведь кто-то же должен

провожать души умерших на тот свет, чтобы

они не заплутали по дороге.

А хочешь, фокус-покус покажу? Вот верну

сейчас душу этой женщины обратно в тело,

и продолжит она жить прежней жизнью,

будто бы и не умирала вовсе.

А вы скажете:

"Нет, это не фокус-покус! Это настоящее чудо!"

Э-эх! Ни хрена вы в чудесах не понимаете.

Ну, так хочешь? Оживить её?

На этих словах Анна Мелентьевна открыла

глаза и с

ехидной насмешливостью

уставилась прямо на меня.

– Нет,

– твёрдо сказала я.

– Я не хочу таких фокусов-покусов.

Глаза Анны Мелентьевны захлопнулись с грохотом

колодезной крышки

и больше уже никогда не открывались.

– Да уж...

– задумчиво произнёс Евлампий Георгиевич.

– Человек умирает только тогда,

когда ощущает себя никому не нужным...

Ну, вы пока оставайтесь, а мы пошли...

Мне показалось, будто у дверей

мелькнула тень Веньки Антонова,

и тотчас я заметила,

что в комнате стало светло,

и свет этот шёл вовсе не от свечки.

За окном уже вовсю серебрился холодный зимний рассвет.

– Батюшка, подождите!

– это от гипноза очнулась Верка-почтальонка.

– Вы когда будете отпевать покойницу, отпойте

за одно и Евиного мужа. Она сегодня похоронку получила.

– Я живых не отпеваю... – отрезал поп.

феникс

Стерва 10

повесть стерва 1ВВЕРХ

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений