повесть леонида плигина стерва

главная сайта феникс
 
вопросы  
 

бесплатные рекламные страницы

СТЕРВА

стерва

Leonid PlиGin

(Военно-тыловой роман)

Стерва 5

Женщины занимались строительством,

женщины осваивали тракторы

и косили сено, жали хлеб.

В летний период нашлась работа и мне.

На спокойной лошадёнке по кличке Калмычка,

запряжённой в волокуши, я возила сено с полей

на охраняемый колхозный сеновал.

Калмычка недавно ожеребилась,

но жеребёнок оставался в конюшне.

После двух-трёх рейсов я распрягала Калмычку

и отводила её на конюшню,

где мы вместе с ней

обедали и кормили жеребёнка.

Хомут, с распряжённой лошади,

я всегда носила на себе,

конюх предупредил, что могут украсть.

Все семейные женщины, между делом

что-нибудь заготавливали на зиму:

ягоды, фрукты-овощи, картошку, семечки.

Я же, привыкшая жить

на зарплату школьной учительницы,

об этом как-то не задумывалась.

В свободное время от работы на поле,

мы готовили школьный спектакль

по фрагментам книги Ярослава Гашека

"Бравый солдат Швейк".

Солдата Швейка играл девятиклассник Венька Антонов

- единственный сын председателя колхоза.

Венька был шалуном и балаболом.

Может именно поэтому комическая роль Швейка

ему удавалась лучше, чем кому-нибудь другому.

А может быть я выделила Веньку

из толпы других школьников

потому, что он однажды спас мне жизнь.

Как-то я возвращалась с обеда верхом на Калмычке.

Зрелище, возможно, было несколько потешное.

Представьте только,

интеллигентная школьная училка,

обутая в калоши гораздо большего размера, чем её ноги,

едет верхом без седла на колхозной лошадке.

Хомут, вожжи и вся остальная конская сбруя

надеты не на лошади, а на училке.

Мы обычно так возвращались к колхозному сеновалу,

где я оставляла под разгрузку волокуши.

Всё бы ничего, но вдруг сзади, на конюшне,

тревожно заржал жеребёнок.

Калмычка, словно взбесилась.

Она перестала слушаться уздечки,

начала взбрыкивать задом,

припадать на передние ноги

и неожиданно делать "свечку",

пытаясь сбросить меня со спины.

Конечно же, калоши, сбруя и вожжи

разлетелись в разные стороны,

что вызвало весёлый смех женщин,

работавших на сеновале.

От страха я вцепилась руками в гриву,

пятками обняла худые бока лошади,

чем только сильнее напугала несчастное животное.

Мой подсознательный ужас перед падением на землю

был настолько велик,

что оторвать меня от спины Калмычки

можно было только клещами.

Наверное, со стороны

это было похоже на мексиканскую корриду.

Кобыла выделывает бешеные кренделя,

пытаясь сбросить со спины наездницу,

а у наездницы, при каждом прыжке лошади,

юбка задирается выше головы.

Возможно, если бы Мэрилин Монро

сфотографировать не на люке с вентиляцией,

а верхом на взбесившейся лошади,

то вряд ли её взгляд был таким кокетливым.

Если бы на сеновале был тотализатор,

то бабы наверняка заключали пари,

продержусь ли я на спине Калмычки

положенные сорок секунд.

Сорок секунд я продержалась.

Не знаю, сколько бы смогла продержаться ещё,

но меня из этого глупого положения спас Венька Антонов.

Мальчишка схватил лошадь под уздцы и, поджав ноги,

практически повис на её морде. Скакать с таким грузом

кобыле не понравилось. Она остановилась.

Подбежавшие от сеновала женщины

попытались снять меня со спины лошади,

но я намертво вцепилась пальцами в гриву,

пятками в бока и теперь, без посторонней помощи

не могла разжать ни руки ни ноги.

Женщины и Венька насильно разжимали мои пальцы,

снимали с лошади и за руки - за ноги несли на сеновал.

Когда меня, раскоряченную, будто корова в бомболюке,

уложили на спину, я поймала на себе очень странный

мальчишеский взгляд.

Щёки мои тут же покрылись краской стыда.

Я вспомнила, что под юбкой на мне ничего нет.

А что вы хотите? Идёт война.

Вся текстильная и лёгкая промышленность страны работают

только для фронта, только для победы.

Шьются гимнастёрки, маскхалаты, шинели,

брюки, бинты, подштанники, чехлы, мужские трусы,

в конце концов. Женское нижнее бельё не является

предметом первой необходимости в военное время.

Его просто нет.

Оно отсутствует на прилавках магазинов,

им не торгуют на барахолках.

Платья и юбки шьются либо из сохранившихся

от мирного времени тканей,

либо из военного гимнастёрочного сукна цвета хаки.

Конечно, если бы я была страусом,

я залезла бы под сеновал. Вместе с головой.

Я пытаюсь пошевелиться и замечаю,

что во время всех моих злоключений, я так и не выпустила

из рук лошадиный хомут.

Я резко села и попыталась отбросить его в сторону,

но это у меня не получилось.

Венька присел на корточки и заглянул мне в лицо

своими наглыми, до бессовестности серьёзными глазами:

– Ева Саваофовна, а хомут вам к лицу...

Взрыв задорного бабьего хохота был высокой оценкой его шутки.

Не смогла сдержать улыбку и я.

Новое отчество закрепилось за мной

так же, как кличка за уголовником.

Взрывы хохота и бурные аплодисменты

завершали почти каждую реплику,

произносимую со сцены бравым солдатом Швейком.

Этим спектаклем мы отметили окончание уборки урожая

и начало учебного года в школе.

Мы слегка отредактировали книгу Ярослава Гашека

и действие нашего спектакля проходило сегодня,

во время идущей на Западе войны.

Бравый солдат Швейк носил форму со свастикой,

время от времени вскидывал руку в нацистском приветствии,

но через секунду сгибал её в локте,

качал ладошкой и кричал с украинским акцентом:

"Хай Литлер! и Пол-литлер!"

На Покров, как и полагалось, выпало много снега.

Ребятишки катались с крыш на санках.

Из всего села я, наверное, была единственной,

кто не заготовил дров на зиму.

В погребе у меня тоже было пусто.

Тётка Марина, у которой

я воспитывалась в большом городе,

никогда ничего не заготавливала, потому и я этого не умела.

Бревенчатый домик мужа промёрз насквозь.

Прочистить снег от крыльца к накатанной санями дороге

я не смогла и потому перебралась жить в школу.

Здесь, по крайней мере,

топили большую голландскую печь

и тепло от неё по трубам бежало по всем классам.

В лаборантской подсобке кабинета физики

я поставила раскладушку, в шкафчике для приборов

повесила на плечиках строгий выходной костюм.

По окончании занятий, оставшись одна,

я одевала на голое тело синий лаборантский халат.

А вот с едой у меня были проблемы.

Конечно, я могла попросить

в столовой немножко молока,

которое предназначалось детям

в качестве бесплатного питания.

Могла. Но ни разу не попросила. Было стыдно.

В селе ввели хлебные карточки и

двести граммов хлеба мне были обеспечены.

Так я и жила в школьной подсобке.

Двести граммов хлеба и кипячёная вода без заварки.

Мне хватало. У многих ленинградцев

и такой роскоши не было.

Правда, есть, всё-таки, очень хотелось...

хоть тетрадки грызи.

Венька на уроках вёл себя

как и все остальные мальчишки.

В меру шалил. В меру баловался.

Все девятиклассники отнесли в военкомат заявления

о готовности идти на фронт добровольцами.

Но их оставили учиться. До совершеннолетия.

Венька учился как все.

Правда, иногда я замечала на себе

его совершенно не детский взгляд.

Он заявился в школу поздно вечером,

сразу же, как только ушёл истопник.

Он ввалился в мою подсобку,

когда я проверяла домашние задания.

– Ева! - сказал он осипшим голосом,

- я тебя  хочу как женщину.

Я оторвала глаза от тетрадки,

смерила его с ног до головы ледяным взглядом

и холодно поправила:

– Меня зовут Ева Савельевна.

– Ева Саваофовна,

– поправился он,

– я вас хочу прямо сейчас.

– А я прямо сейчас хочу есть! – отрезала я.

– Я хочу жрать! Убирайся вон, придурок!

Он залез в карман своей стёганой фуфайки

и вынул огромный кусок чёрной макухи

с прилипшими к нему крошками мусора.

Для тех кто не знает, что такое макуха, поясняю

– это прессованный жмых.

Для тупых, которые не ведают, что такое жмых, поясняю

- это подсолнечный шрот.

Для тех, кто беспробудно туп

и не в курсе даже что такое шрот,

поясняю: это отходы маслобойного пресса,

представляющие собой перемолотую

и спрессованную шелуху семян подсолнечника,

иногда используемую как корм

для домашней птицы и свиней.

Может я и ошибаюсь.

Я сама только недавно узнала, что это такое.

Скажу честно:

макуха во время войны

– это лакомство, вкуснее шоколада.

Под ложечкой предательски засосало.

Глаза увидели еду.

По системе академика Павлова

начал вырабатываться желудочный сок.

– Ты что, сволочь, хочешь купить меня?

- мой голос дрожал то ли от ненависти, то ли от голода,

то ли от предчувствия, что ещё минута и я сломаюсь.

Схвачу макуху и начну её жрать,

похрюкивая от удовольствия.

На секунду закрыв глаза, я представила себя

лежащей рядом со свиньями

в свинарнике и чавкающей макухой.

Но!... Меня хочет школьник! Это табу! Это недопустимо!

От испуга он спрятал макуху обратно в карман.

А вот этого делать не следовало!

Я выпрямилась и сделала шаг вперёд.

Моя грудь упёрлась в его живот.

Он не отступил.

Его взгляд утонул в разрезе потрёпанного синего  халата,

у которого не хватало верхней пуговицы.

От возбуждения я дрожала с ног до головы.

Он был выше меня на голову,

но мои глаза смотрели на него в упор.

Я не кричала, а шипела, словно готовая ужалить змея.

– Ты ч-ш-што, хочеш-шь купить меня

как прос-ститутку

за этот кус-сок корма для с-скотины?

– (А в уме сверлило:

"Я согласна, бери меня!"),

поэтому вслух я несла полный бред.

– Завтра без отца в ш-школу не приходи!

Я тебе с-ставлю два за ч-четверть!

Пош-шёл вон, двоеш-шник!

Я упёрлась ладошками в его грудь.

Это было всё равно, что упереться в каменную стену.

Эх, жалко, что я не владею японским сумо.

Я бы его так сейчас толкнула...

Он очень нежно и осторожно взял в свои руки мои запястья.

– Ева Саваофовна, мне повестка пришла. На фронт...

– Да что ты врёш-шь! –  возмутилась я,

– Тебе нет ещ-щё восемнадцати!

– Повестка в лётное военное училище.

В город Павлодар. Оканчивать школу я буду там

по сокращённой программе.

А из училища сразу пойду на фронт военным лётчиком.

Я вдруг сразу вспомнила,

как в буддийском монастыре его мать завыла-заплакала,

попробовав воды из источника.

Каким-то внутренним чутьём я вдруг поняла,

что этот мальчик, недавно так талантливо сыгравший

бравого солдата Швейка,

уже никогда не вернётся в наше село.

Моя ненависть к нему и к себе сгорела наполовину.

Я испугалась, вдруг он погибнет на фронте,

никогда не познав женскую любовь.

Но почему его первой женщиной должна стать я,

его школьная учительница?

Ему что, соклассниц не хватает?

Моя ненависть сгорела ещё наполовину...

Я приказала себе прогнать его, отвернуться, обругать,

но непослушный язык сказал совсем другое:

– Ладно... Где твоя макуха?

Он суетливо полез в карман фуфайки и снова достал оттуда

плотно спрессованную плитку подсолнечного жмыха.

Я не заметила, как она перекочевала в мои руки.

– Значит так! – полушёпотом приказала я.

– Я буду есть, а ты делай, что хочеш-шь.

Только быстро! Мне ещё тетради проверять...

Я легла животом на парту

и сунула в рот твёрдую как камень плитку макухи.

Смоченный слюной краешек

её начал медленно размягчаться

и вскоре я смогла зубами соскоблить тонкий

микроскопический слой с её поверхности.

Во рту разлился блаженный вкус пищи,

пропитанной ароматом подсолнечного масла.

Всё мое внимание было полностью приковано

к этому чёрному куску еды,

от которого аппетитно попахивало

слегка прелыми семечками.

Я слюнявила твёрдые уголки макухи,

сглатывая вместе со слюной энергию солнца,

вкус лета, наслаждение жизни.

Мне было совершенно наплевать

на нижнюю часть моего тела,

которая сейчас принадлежала

школьнику Веньке Антонову.

Плевать! Нет сейчас никакого Веньки Антонова.

Нет сейчас никакой сельской учительницы.

Это продолжается глупый и пошлый

театральный спектакль под названием жизнь.

Бравый солдат Швейк соблазняет

очередную сельскую дурочку. Хай-Литлер!

От плитки макухи отломился маленький кусочек,

который я перекатывала во рту,

пытаясь раздавить его зубами.

Конечно, я чувствовала, как бравый солдат Швейк

задрал подол моего халата,

как он трогает сухими шершавыми пальцами

гусиную кожу моих ягодиц...

Вау! Он меня поцеловал!

Интересно: пальцы шершавые,

а губы влажные и горячие.

Но право же, кусок макухи

волнует меня гораздо больше.

Чёрт! Как быстро он тает во рту!

Воюя с куском жмыха,

я не заметила, как всё кончилось.

Я имею в виду, что кончилась макуха.

Когда я проглотила последний кусок

и подняла глаза,

то рядом с собой увидела лицо Веньки.

Он сидел за партой рядом со мной

и глядел грустными глазами.

Он что, смотрел как я жру эту гадость?

– Я не могу так...

– сказал он.

– У меня не получается.

"Кто не успел, тот опоздал! Всё!

Рандеву и макуха закончились!

До свидания! Ку-ку!!!

Мне надо тетради проверять!"

- плясал во мне какой-то бесёнок.

Но от желудка по всему телу растекалась

блаженная истома сытости.

Чёрт! Когда я сыта,

я почему-то становлюсь слишком доброй.

– Ты меня не туда целовал...

– сказала я, расстегнув пуговицы на халате.

Блекло-синяя застиранная тряпка

медленно стекла с моих плеч и

шурша расстелилась на полу.

Я обняла своего мальчика обеими руками,

прижалась к нему всем телом и

поцеловала в губы.

Его глаза, брови, да впрочем

и всё остальное, мгновенно подпрыгнули вверх.

Что вы хотите? Химия!

Стерва 6

стерваВВЕРХ

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений