FENYKC ЛИТ-РА

Усть-Каменогорск

СТЕРВА

стерва

Leonid PlиGin

(Военно-тыловой роман)

 

Стерва 4

Моего мужа  перевели на Запад в этот же день.

Через четыре часа после того, как я этого пожелала.

– Не переживай, родная, – говорил он мне. – Я не погибну. Меня не убьют. Я хоть пехотинец, но я не бегун, я ползун-пластун. Я всегда смогу проползти там, где нельзя пройти или пробежать...

Бежать... Бежать я больше не могла. Галоши соскочили с ног и завалились отдыхать в дорожной пыли. Я босиком, выбиваясь из сил, старалась не отстать от надрывно рычащей полуторки, где мой муж сидел около заднего борта и тянул ко мне руки. Я, никого не стесняясь, рыдала во весь голос, всхлипывая по-бабьи. Его лицо и борт полуторки расплывался в ореоле моих слёз и слезами вымывался из памяти. Я ревела от того, что твёрдо знала:

нам никогда больше не встретиться. Через час со столба у сельпо объявили о начале войны. Возле сельсовета мужики сворачивали козьи ножки. Табачный дымок пытался соперничать своей синевой с запылёнными цветками цикория. Бабы выли будто по покойникам.

Мои глаза были сухими. Я молчала. Здесь, в Сибири, мы даже представить себе не могли что такое бомбёжки, танки, фашисты. В течение первого месяца на фронт призвали всех мужчин. В селе остались одни бабы, мальчишки допризывного возраста, несколько пенсионеров, да председатель колхоза Амфил Никитич, у которого ниже локтя правой руки торчал самодельный протез.

В результате всю мужскую работу в колхозе пришлось выполнять женщинам. В селе имелась своя православная церковь. В сорока верстах от неё был расположен буддийский монастырь, в котором служили не то буряты, не то калмыки.

Поскольку православный поп запрещал обращаться к предсказателям и прорицателям, считая это непростительным грехом, деревенские бабы надумали посетить с экскурсией буддийский монастырь:

всех кровно интересовал вопрос, когда кончится эта проклятущая война, когда, наконец-то, вернутся мужики, и между делом неплохо бы поинтересоваться, кто в этой войне победит.

Вышли пешком до восхода солнца. Сорок вёрст в нашей реальности понятие очень растяжимое. Никто не мерял эти вёрсты проклятущие. В понятие сорок вёрст могло войти и тридцать восемь километров и все восемьдесят четыре.

Раньше-то ведь как расстояние измеряли? Шла баба с клюкой, да махнула рукой: так не так, перетакивать не будем - от сих до сих - сорок вёрст с гаком.

А гак - понятие тоже очень растяжимое. Тем не менее, пересыпая дорогу деревенскими сплетнями голоногий бабий отряд добрался до буддийского монастыря. Окна в монастыре были заколочены неструганными досками. На китайской, возведённой террасами, крыше во многих местах облупилась краска. Не то буряты, не то калмыки ушли добровольцами на фронт в первые же дни войны. Гостей встретила скромно одетая женщина, на европейском лице которой сверкали монгольские глаза.

– Я вам ничего не скажу... – промолвила она. – Мне нельзя... Вот, родник с живой водой. Отдохните с дороги. Попейте... и ваши глаза откроются...

Я никогда не слышала ни о наркотиках, ни о галлюциногенах. Да и не могут наркотики и галлюциногены так просто вытекать из земли и ручейком струиться между холмов. Я зачерпнула родниковой воды эмалированной кружкой и сделала глоток.

Студёная влага прокатилась куда-то внутрь, снимая усталость и просветляя взор. На дне кружки показались глаза моего мужа. Ему было трудно, но смерть не включила его в свой список. Я почувствовала, что мы встретимся ещё до того, как кончится война.     

Ещё глоток.

Металлическая кружка стала прозрачной и в окружающем пейзаже вместо камней я увидела военную технику. Техника шла на Запад. Тяжёлые танки, пушки, машины, стреляющие ракетами и странные самолёты без пропеллеров.

Ещё глоток.

Никто не победит. Вернее, победит какой-то мелкий народец, у которого сегодня нет даже государства. Я и не знаю такого народа. Мордвины, наверное... А может быть и нет.

Я допила воду

и отдала кружку Анне Мелентьевне, жене Амфила Никитича. Та зачерпнула воды, сделала один глотоки... вдруг поперхнувшись, брызнула водой и неожиданно заплакала. Шея её напряглась скрученными венами, лицо покраснело, белки глаз покрылись мелкой сеточкой кровяных сосудиков. Она с какой-то неприязнью посмотрела мне в глаза и вдруг заревела во весь голос, поскуливая как-то по-щенячьи...

Обратно шли молча.

Анна Мелентьевна сердито косилась на меня и недовольно пыхтела. При её габаритах путь давался тяжело. Каждая из нас выломала себе посох и отталкивала им от себя дорогу. Калоши у всех были сняты и привязаны на поясе. В пыли оставались только следы маленьких босых ног... Будто на Север прошло стадо босоногих женщин.

Через месяц Верка-почтальонка принесла письмо. Пряча глаза, она протянула мне коричневый прямоугольный листок, с отпечатанным под копирку текстом.

Это было первое письмо, пришедшее с фронта. Я поблагодарила, но Верка так и не взглянув в глаза, шмыгнула носом и пошла дальше по улице.

На листочке расплывчатыми чёрными буковками (видать седьмая копия вложена в печатную машинку) написано:

"Извещение. Гражданке..."

Далее, фиолетовыми чернилами вписаны фамилия и имя. Отчество обозначено только одной буквой.

Получалось:

"Гражданке Поперечко Еве С."

Это я. Поперечко. Ева. "С" – значит – Савельевна. Всё правильно. Далее опять неразборчиво отпечатанный текст пишущей машинки.

Не то "с прискорбием...", не то ещё с чем-то... "...извещаем, что ваш муж, сын, брат, отец..." Снова чёткая надпись фиолетовыми чернилами


"красноармеец Поперечко Пётр Степанович".

Да. Это он. Мой муж. Как выглядит уже не помню. Но имя и фамилия его. Точно. Фамилия даже наша.

"...находясь на фронте заболел (последнее слово перечёркнуто, вместо него вписано чернилами)

погиб 7 июля 1941 года..."

Дальнейший текст, и без того расплывчато отпечатанный, совсем куда-то потёк из-за хлынувших ручьём слёз.

Это была катастрофа. Это было крушение всех надежд. Это было почти предательство. Вот и верь после этого предсказателям и гадалкам... Я поняла, что никто уже не увезёт меня из этой задрипанной деревни на берегу великой сибирской реки. После единственной брачной ночи я стала вдовой. Это конец карьеры. Потому что уже никогда в жизни мне не стать вдовой полковника или генерала. И никакой почётный караул никогда не будет провожать похотливыми взглядами безутешную в своём горе молодую и красивую вдову маршала.

Слёзы текли из глаз, но я не могла издать ни звука. Какой-то жёсткий спазм, как после удара кулаком под ложечку, сдавил мою грудь, и я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Это был жёсткий нокдаун.

Я была первой, кто в нашем селе получил похоронку, поэтому женщины, окружившие меня ещё не знали, как следует поступать в подобных случаях. Не знали как утешить. Не знали, как успокоить. Правильное решение нашёл только председатель колхоза.

Амфил Никитич, помогая себе протезом, налил полный стакан самогона и, сунув его мне в руки, приказал:

– Пей.

Слёзы текли прямо в стакан. Я пила мелкими глотками и не чувствовала ни вкуса ни запаха. Когда допила, резко выдохнула. Получилось. Выдохнула ещё раз. Опять получилось. Вдохнула. Заревела в полный голос. Тут же сводным женским хором, заревели и окружившие меня бабы. Потянулись серые и обыденные тыловые будни военного времени.

 

 

 

 

ВВЕРХ

Auto Web Pinger

СОЗДАНО ©Zinorov 2003-2018 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений