повесть леонида плигина стерва

главная сайта феникс
 
вопросы  
 

бесплатные рекламные страницы

СТЕРВА

стерва

Leonid PlиGin

(Военно-тыловой роман)

Стерва 4

Моего мужа  перевели на Запад в этот же день.

Через четыре часа после того, как я этого пожелала.

– Не переживай, родная, – говорил он мне.

– Я не погибну. Меня не убьют.

Я хоть пехотинец, но я не бегун,

я ползун-пластун.

Я всегда смогу проползти там,

где нельзя пройти или пробежать...

Бежать...

Бежать я больше не могла.

Галоши соскочили с ног и

завалились отдыхать в дорожной пыли.

Я босиком, выбиваясь из сил, старалась не отстать

от надрывно рычащей полуторки, где мой муж

сидел около заднего борта

и тянул ко мне руки.

Я, никого не стесняясь, рыдала во весь голос,

всхлипывая по-бабьи.

Его лицо и борт полуторки расплывался

в ореоле моих слёз

и слезами вымывался из памяти.

Я ревела от того, что твёрдо знала:

нам никогда больше не встретиться.

Через час со столба у сельпо объявили

о начале войны.

Возле сельсовета мужики сворачивали козьи ножки.

Табачный дымок пытался соперничать

своей синевой с запылёнными цветками цикория.

Бабы выли будто по покойникам.

Мои глаза были сухими.

Я молчала. Здесь, в Сибири,

мы даже представить себе не могли

что такое бомбёжки, танки, фашисты.

В течение первого месяца на фронт

призвали всех мужчин.

В селе остались одни бабы,

мальчишки допризывного возраста,

несколько пенсионеров,

да председатель колхоза Амфил Никитич,

у которого ниже локтя правой руки

торчал самодельный протез.

В результате всю мужскую работу в колхозе

пришлось выполнять женщинам.

В селе имелась своя православная церковь.

В сорока верстах от неё был расположен

буддийский монастырь,

в котором служили не то буряты, не то калмыки.

Поскольку православный поп

запрещал обращаться

к предсказателям и прорицателям,

считая это непростительным грехом,

деревенские бабы надумали посетить с экскурсией

буддийский монастырь:

всех кровно интересовал вопрос,

когда кончится эта проклятущая война,

когда, наконец-то, вернутся мужики,

и между делом неплохо бы поинтересоваться,

кто в этой войне победит.

Вышли пешком до восхода солнца.

Сорок вёрст в нашей реальности

понятие очень растяжимое.

Никто не мерял эти вёрсты проклятущие.

В понятие сорок вёрст могло войти

и тридцать восемь километров

и все восемьдесят четыре.

Раньше-то ведь как расстояние измеряли?

Шла баба с клюкой, да махнула рукой:

так не так, перетакивать не будем

- от сих до сих - сорок вёрст с гаком.

А гак - понятие тоже очень растяжимое.

Тем не менее, пересыпая

дорогу деревенскими сплетнями

голоногий бабий отряд

добрался до буддийского монастыря.

Окна в монастыре были

заколочены неструганными досками.

На китайской, возведённой террасами, крыше

во многих местах облупилась краска.

Не то буряты, не то калмыки

ушли добровольцами на фронт

в первые же дни войны.

Гостей встретила скромно одетая женщина,

на европейском лице которой сверкали монгольские глаза.

– Я вам ничего не скажу... – промолвила она.

– Мне нельзя... Вот, родник с живой водой.

Отдохните с дороги.

Попейте... и ваши глаза откроются...

Я никогда не слышала ни

о наркотиках, ни о галлюциногенах.

Да и не могут наркотики и галлюциногены

так просто вытекать из земли

и ручейком струиться между холмов.

Я зачерпнула родниковой

воды эмалированной кружкой

и сделала глоток.

Студёная влага прокатилась куда-то внутрь,

снимая усталость и просветляя взор.

На дне кружки показались глаза моего мужа.

Ему было трудно, но смерть

не включила его в свой список.

Я почувствовала, что мы встретимся

ещё до того, как кончится война.     

Ещё глоток.

Металлическая кружка стала прозрачной

и в окружающем пейзаже вместо камней

я увидела военную технику. Техника шла на Запад.

Тяжёлые танки, пушки,

машины, стреляющие ракетами

и странные самолёты без пропеллеров.

Ещё глоток.

Никто не победит.

Вернее, победит какой-то мелкий народец,

у которого сегодня нет даже государства.

Я и не знаю такого народа.

Мордвины, наверное... А может быть и нет.

Я допила воду

и отдала кружку Анне Мелентьевне, жене Амфила Никитича.

Та зачерпнула воды, сделала один глоток

и... вдруг поперхнувшись,

брызнула водой и неожиданно заплакала.

Шея её напряглась скрученными венами,

лицо покраснело, белки глаз покрылись

мелкой сеточкой кровяных сосудиков.

Она с какой-то неприязнью посмотрела мне в глаза

и вдруг заревела во весь голос,

поскуливая как-то по-щенячьи...

Обратно шли молча.

Анна Мелентьевна сердито косилась на меня

и недовольно пыхтела.

При её габаритах путь давался тяжело.

Каждая из нас выломала себе посох

и отталкивала им от себя дорогу.

Калоши у всех были сняты и привязаны на поясе.

В пыли оставались только следы маленьких босых ног...

Будто на Север прошло стадо босоногих женщин.

Через месяц Верка-почтальонка принесла письмо.

Пряча глаза, она протянула мне

коричневый прямоугольный листок,

с отпечатанным под копирку текстом.

Это было первое письмо,

пришедшее с фронта.

Я поблагодарила,

но Верка так и не взглянув в глаза,

шмыгнула носом и пошла дальше по улице.

На листочке расплывчатыми чёрными буковками

(видать седьмая копия вложена в печатную машинку)

написано: "Извещение.

Гражданке..."

Далее, фиолетовыми

чернилами вписаны фамилия и имя. Отчество

обозначено только одной буквой.

Получалось:

"Гражданке Поперечко Еве С."

Это я. Поперечко. Ева.

"С" – значит – Савельевна.

Всё правильно.

Далее опять неразборчиво отпечатанный текст

пишущей машинки.

Не то "с прискорбием...", не то ещё с чем-то... "

...извещаем, что ваш муж, сын, брат, отец..."

Снова чёткая надпись фиолетовыми чернилами


"красноармеец Поперечко Пётр Степанович".

Да. Это он. Мой муж. Как выглядит уже не помню.

Но имя и фамилия его. Точно.

Фамилия даже наша.

"...находясь на фронте заболел

(последнее слово перечёркнуто,

вместо него вписано чернилами)

погиб 7 июля 1941 года..."

Дальнейший текст,

и без того расплывчато отпечатанный,

совсем куда-то потёк

из-за хлынувших ручьём слёз.

Это была катастрофа.

Это было крушение всех надежд.

Это было почти предательство.

Вот и верь после этого предсказателям и гадалкам...

Я поняла, что никто уже не увезёт меня из этой

задрипанной деревни на берегу великой сибирской реки.

После единственной брачной ночи я стала вдовой.

Это конец карьеры.

Потому что уже никогда в жизни

мне не стать вдовой полковника или генерала.

И никакой почётный караул

никогда не будет провожать

похотливыми взглядами

безутешную в своём горе

молодую и красивую вдову маршала.

Слёзы текли из глаз, но я не могла издать ни звука.

Какой-то жёсткий спазм,

как после удара кулаком под ложечку,

сдавил мою грудь, и я

не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Это был жёсткий нокдаун.

Я была первой, кто в нашем селе получил похоронку,

поэтому женщины, окружившие меня ещё не знали,

как следует поступать в подобных случаях.

Не знали как утешить. Не знали, как успокоить.

Правильное решение нашёл только председатель колхоза.

Амфил Никитич, помогая себе протезом,

налил полный стакан самогона и,

сунув его мне в руки, приказал: – Пей.

Слёзы текли прямо в стакан.

Я пила мелкими глотками и

не чувствовала ни вкуса ни запаха.

Когда допила, резко выдохнула.

Получилось. Выдохнула ещё раз.

Опять получилось. Вдохнула.

Заревела в полный голос.

Тут же сводным женским хором,

заревели и окружившие меня бабы.

Потянулись серые и обыденные тыловые будни

военного времени.

Стерва 5

стерва-4ВВЕРХ

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений