повесть леонида плигина стерва

главная сайта феникс
 
вопросы  
 

бесплатные рекламные страницы

СТЕРВА

стерва

Leonid PlиGin

(Военно-тыловой роман)

Стерва 10

Пётр Поперечко в это время от души наслаждался жизнью.

Он лежал на спине в воронке от авиабомбы и смотрел в мглистое

зимнее небо. Там среди ночных созвездий мерцали сигнальные

ракеты и метались светлячки трассирующих пуль. Весь мир для него

сейчас был ограничен рваными земляными комьями похожей на

круглую могилу ямы. Где-то там, за пределами воронки шла война,

гремели разрывы снарядов, свистели пули, визжали осколки. Кто-то

бежал в атаку, кто-то выл от боли. Здесь же были покой и тишина.

Ночь была тёплая. Всего-то двадцать два градуса ниже нуля по

Цельсию. Он знал это потому, что успел перед атакой бросить взгляд

на градусник висевший около входа в штабной блиндаж. Там, откуда

он родом, на крещение так тепло не бывает. В такую погоду, ночуя

дома, в сибирском лесу, можно обойтись без костра и палатки.

Впрочем, в этой части России всегда тепло. Здесь морозов отродясь

не бывало.  

Стреляли в него с башни танка, к которому он подползал. Правда,

слишком поздно выстрелили. Он уже успел бросить под гусеницу

связку гранат. Вон, по краю воронки видны сполохи огня. Это горит

его четвёртый танк. Ещё один такой же и сам комдив нальёт ему

юбилейную кружку сладкого спирта. Это естественно, что спирт такой

сладкий. Его ведь не из нефти делают, а из сахара.

Пуля, войдя в спину, пробила ему живот, разворотив внутренности и

порвав пупочную артерию, по которой кровь поступала в ноги.

Хорошо, что целы голова и лёгкие. Хорошо, что цел позвоночник.

Не приятно умирать не в своём уме и кашляя кровью.

А так – полнее ощущаешь в себе радость жизни, её непрестанное

биение. Ощущаешь, как бьётся здоровое молодое сердце, избавляя

организм от грязного и не нужного: при каждом ударе пульса из

живота толчками выплёскивается перемешанная с дерьмом кровь.

Чья-то тень заслонила его от сполохов горящего танка.

С трудом разлепив веки, Пётр Поперечко поднял глаза вверх. На

краю воронки в коротеньком белоснежном халатике стояла

молоденькая медсестричка.

Из кармашка, украшенного эмблемой красного креста и полумесяца,

торчал градусник, на шее в глубоком декольте между больших

полуобнажённых полушарий болтался блестящий стетоскоп, в правой

руке была зажата круглая резиновая клизма. Халатик на медсестричке

был настолько короток, что совершенно не скрывал её стройных, в

кружевных чулочках ножек, и полного отсутствия нательного белья. А

что вы хотите? В войну женское бельё всегда в дефиците.

– Что же ты, глупенькая, даже юбку не надела?

– едва шевеля губами, прошептал Пётр.

– Мне можно,

– соблазнительным шёпотом ответила медсестричка,

смешно шлёпая кроваво-красными напомаженными губками.

– Ведь я твоя Смерть!

– Проходи мимо, дура!

– рассердился Пётр Поперечко.

– Меня дома жена ждёт.

Совсем рядом ухнул артиллерийский снаряд. Комья земли,

взметённые им, упали прямо в воронку,

засыпав человека, лежащего в ней, вровень с землёй. 

Смерть вздохнула и, проваливаясь

высокими каблучками-шпильками

в перемешанную со снегом грязь,

поковыляла по полю боя искать следующую жертву.

Happy Ёnd.

Всё плохое имеет свойство рано или поздно заканчиваться.

Закончилась и Великая отечественная война.

События той страшной ночи

в начале сорок второго года

сейчас казались полустёршимися и незначительными.

Анну Мелентьевну похоронили тем же утром

без всяких эксцессов, вскоре после ухода священника.

Славянин болел ещё очень долго

и встал  на ноги только на сороковой день после смерти жены.

Всё это время мне пришлось за ним ухаживать.

Больше было некому.

В школу я не вернулась.

К геометрии Евклида после беседы со священником у меня

выработалось стойкое отвращение. Я бы уже не смогла её

преподавать. Удивительно, но в нашей сельской библиотеке

отыскалась книжечка с глупым названием "Воображаемая геометрия".

Вот ей-то я и увлеклась, пока болел Славянин.

Она оказалась гораздо интереснее даже геометрии Римана.

Когда Славянин поправился, я устроилась счетоводом в нашем

колхозе. К концу войны стала главным бухгалтером.

В середине июля я родила девочку.

Назвали её Анечкой. После беременности меня разнесло так, что я

стала толще Верки-почтальонки. Оставшиеся от Анны Мелентьевны

платья оказались мне впору. Их я носила до самого конца войны.

Тогда же, в июле, Верка-почтальонка вручила мне третью похоронку

на мужа.

Правда толку от этой похоронки не было никакого. Вот если бы за

каждую давали пенсию по утере кормильца, тогда бы я могла

прожить без колхоза и без Славянина. А так... Я даже не решалась

отнести в собез новую похоронку. Боялась, как бы не вычли с меня

деньги за предыдущее похоронное извещение. Ведь каждая новая

похоронка как бы аннулирует старую, поскольку сообщает о гибели

на фронте одного и того же человека. Вот если бы у меня было три

мужа, которые все вместе погибли бы на войне, тогда можно было бы

получать пенсию за всех троих.

В октябре сорок четвёртого у меня родился Ванечка. Он был

одновременно и братом моей старшей дочери и её дядей, если

судить с точки зрения Славянина. Я хотела назвать сына Венькой, но

принимавшая роды фельдшерица Окулова, сказала, что нельзя

называть ребёнка в честь погибшего человека, он, мол, может

повторить чужую судьбу. Поэтому общего сына мы со Славянином

назвали Иваном. Ванечкой. Только старшая сестрёнка всё равно

дразнит своего брата-дядьку Веником.

Нашего сельского священника я больше не встречала. Подняться по

крутой тропинке к храму за всю войну у меня не появилось ни

времени, ни желания. Храм всё так же возвышался на горе, радуя взор

и украшая округу.

До Дня Подбеды не дожил и участковый Морковкин. Он умер в

феврале сорок пятого. Умер у себя дома. Тихо, со стаканом водки в

руке. Соседи догадались о его смерти по отсутствию дыма из печной

трубы и не выметенному снегу в ограде.

День Победы вся деревня отмечала на площади около сельпо. Здесь

на столбе был установлен громкоговоритель и по нему звучали

праздничные марши и поздравления. На прилавках магазина не было

ничего, кроме соли. Славянин распорядился привезти сюда бочку

колхозной самогонки. В честь Победы каждый пил столько, сколько

хотел.

– Как вычислить объем этой бочки?

– спросила я Славянина.

– Вёдрами

– ответил он, не задумываясь.

Закуску к магазину приносили из дома.

Так, совершенно неожиданно сам собой организовался

давно ожидаемый народный праздник.

Было очень весело и радостно, пока у громкоговорителя на столбе не

появилось конкурирующее средство массовой информации.

Многоголосый гомон, висевший над площадью, неожиданно смолк.

К сельпо подошла Верка-почтальонка. Люди отводили от неё глаза.

Никому не хотелось в этот праздничный день получить отголосок

выстрела с уже закончившейся войны. В наступившей тишине

почтальонка подошла прямо ко мне.

– Не волнуйтесь, граждане!

– провозгласила она.

– Сегодня похоронное извещение вручается только постоянным

клиентам. И даже без очереди.

Полученную похоронку я, не читая, сунула в карман широкого,

вязанного ещё Анной Мелентьевной, жакета.

Это извещение не смогло испортить мне праздника.

Праздник испортило совсем другое событие.

Часа в четыре пополудни, когда всё село было уже изрядно пьяным,

когда на дне бочки оставалось-то всего-ничего

– ведра два-три самогонки,

к сельпо лихо подкатила бортовая полуторка, развозящая по

магазинам продукты и товары народного потребления.

Из кузова кто-то спустил два новеньких, выкрашенных под морёный

дуб костыля и прислонил их к борту автомобиля.

Потом из кузова выпрыгнул человек.

Одна его нога

ловко спружинила, и человек, удержавшись за борт машины

выпрямился и взял костыли в руки. На единственной его ноге был

начищенный офицерский сапог. Пустая штанина была аккуратно

заправлена под кожаную портупею. На груди звенели четыре медали

"За оборону..."

и "За взятие..."

На плечах, расшитые золотистой ниткой, красовались

капитанские погоны.

Из-под пилотки с выкрашенной зелёной краской звёздочкой торчал

короткостриженный седой "ёжик".

Лицо...

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся Славянин.

Ванечка вдруг заплакал и попросился на руки. Репродуктор на столбе

захрипел и заткнулся. Анечка вцепилась ручонками в мою юбку, во все

глазёнки вытаращившись на странного человека. У нас в селе

военных ещё не видели. Это был первый человек,

вернувшийся с войны.

А капитану из полуторки подали маленький офицерский чемоданчик.

Он поставил его на землю и посмотрел мне в глаза. Я глядела ему в

лицо и не узнавала. Да, было в нём что-то до боли знакомое, но

какое-то неуловимое, как бы из другой жизни,

из другой довоенной реальности.

– Ну... Здравствуй, жена...

– сказал он мне, разглядывая при этом моих детей.

Ванечка заплакал и спрятал лицо на моей груди.

Анечка вдруг оробела и ещё сильнее начала дёргать мою юбку. Гомон

пьяной толпы утих.

Даже гармошка, недавно наяривавшая за магазином, замолкла,

взвизгнув на прощание каким-то

диссонансным квартдоминантсекстак-кордом.

– Налейте кто-нибудь и мне водки!

– приказал капитан.

Деревня – это не армия.

Здесь не спешат выполнять приказы.

Я окинула площадь взглядом.

Около бочки с самогонкой не оказалось ни одного человека.

Все как-то поспешно покинули поле боя.

Да и линия фронта неожиданно пролегла между двумя моими

судьбами, между двумя параллелями моей жизни, которые, следуя

незыблемым законам геометрии Евклида,

никак не должны были пересечься.

Славянин сделал шаг вперёд и спрятал меня за своей спиной.

Да, за его спиной дети чувствовали себя в безопасности.

На фоне его грузной массивной фигуры капитан выглядел щуплым

мальчуганом, скачущем на одной ножке. Да он, в сущности, таким и

был. К Дню Победы моему мужу не исполнилось ещё и тридцати лет.

– Зря ты ерепенишься, дядя Амфил,

– миролюбиво сказал капитан.

– Драться я с тобой не буду.

В настоящем бою у тебя против меня

нет ни одного шанса.

– Это почему же?

– не поверил Славянин.

– Потому что я умею убивать,

а ты – только уёбывать.

Я – вдруг поняла,

что с возвращением этого капитана,

моя пенсия по утере кормильца

рассыпается в прах.

Что он сможет заработать,

прыгая на одной ножке?

А у меня на шее двое детей,

которых надо кормить.

Славянин, в отличие от моего мужа,

твёрдо стоит на ногах

и за своего сына и внучку

любому горло перегрызёт.

Если их не остановить,

они поубивают друг друга.

Я выхватила из кармана похоронное извещение и,

размахивая им как знаменем, закричала:

– А  почему ты ни одного письма не написал?

От тебя ведь только похоронки приходили!

Почему ты не погиб?

Зачем ты жив?

Или ты хотел, чтобы я тебя  ждала,

после таких

– я показала ему похоронку – писем?

– У нас в истребительном дивизионе

никто писем домой не писал,

– сказал капитан.

– Это считалось дурной приметой.

– Почему в истребительном?

– не понял Славянин.

– Ты что, в авиации служил?

– Да... в авиации...

– усмехнулся Пётр Поперечко,

– в одном экипаже с капитаном Масловым.

Славянин не знал, кто такой капитан Маслов.

Но имена Николая Гастелло,

Валерия Чкалова,

Ивана Кожедуба,

заставляли уважать любую авиацию.

Председатель колхоза быстро добежал до бочки,

поставил на скамейку два стакана.

Зачерпнул из бочки самогонки,

ополоснул ею стаканы,

потом снова наполнил

и подошёл к нам.

Пока он ходил, я с детьми и Пётр смотрели друг на друга.

– Ты не переживай,

– сказал он мне.

– Я всё понимаю. Война.

Мне просто хотелось посмотреть, ради кого я жив остался.

Жалко, конечно, что эти ребятишки не мои.

– Ничего, Петя, – ответила я.

– Ты себе других ребятишек заведёшь.

Прости меня, если можешь.

Вернулся со стаканами Славянин.

– Ну что, за Победу?

– За Победу.

Ещё хэппиёндее.

Весна сорок пятого года в Сибири была ранней и бурной.

Словно стараясь успеть к Празднику Победы,

журчащие ручьи смыли с лица земли всю грязь и пыль.

Яблони, выбросив флаг капитуляции, украсились цветами раньше,

чем зелёной листвой.

А на деревенских улицах яблони растут в каждом палисаднике.

Пётр Поперечко шёл к своему дому по цветущей яблоневой аллее.

Держать офицерский чемоданчик, опираясь на костыли, было очень

неудобно, он так и норовил больно ударить по здоровой ноге.

Вопреки выпитому около сельпо самогону, Пётр старался идти ровно

по струнке, чтобы со стороны не было видно его опьянения. Для

этого он расставлял костыли как можно шире, а проклятый

чемоданишко, продолжал висеть рядом с единственной ногой.

Так же как на фронте, каждый раз теряя свой взвод, он снова

оставался один и в этой мирной жизни. И снова, как на фронте, уже

не хотелось жить. Не хотелось потому, что просто не было в этом

никакого смысла. И снова он подстёгивал себя, ну хотя бы вот этим,

лупцующим по колену чемоданом.

– Петечька!!! Живой!

Да этого не может быть!

Вот здорово!

А ведь ты был первым, чью похоронку я получила.

Пётр поднял глаза.

Прямо перед ним, закрывая ему путь,

стояла молодая симпатичная женщина

с огромной почтальонской сумкой.

– Ты знаешь, Петя,

а я ведь каждой твоей похоронке радовалась.

Знала, если до сих пор был жив, то и дальше жить будешь.

Весна делает чудеса.

Даже толстая Верка-почтальонка, казалось,

стала стройнее и выше.

Я вижу, как капитан Пётр Поперечко, мой бывший муж,

берёт огромную сумку почтальонки и вешает её себе на плечо.

Ему не привыкать носить тяжести даже с одной ногой.

Верка берёт офицерский чемоданчик:

больше не будет эта сволочь заплетаться у него в ногах.

Вот так они вдвоём и прошли по жизни,

как сегодня шли по этой цветущей яблоневым цветом улице.

Он – переставляя костыли, стараясь попасть в ритм её шага,

она – пританцовывая рядом с ним, счастливая и беспечная.

Если честно, то я в этот день им завидовала.

Чёрной бабской  завистью.

12:48

21 ноября 2015 года.

ЛЕОНИД ПЛИГИН.


Капитан Александр Спиридонович Маслов - 26 июня 1941 года направил свой горящий самолёт в колонну фашистских танков в районе села Радошковичи (Белоруссия). Его подвиг средства массовой информации СССР почему-то приписали Николаю Францевичу Гастелло, чей самолёт был подбит через полтора часа после подвига Маслова и на бреющем полёте ушёл не в сторону своего аэродрома, а через линию фронта в район деревни Мацки, где и рухнул на расстоянии 25 километров от приписанного ему чужого подвига. Какая трагедия произошла внутри самолёта мне неизвестно, но из четырёх человек экипажа из подбитого самолёта выпрыгнул только один парашютист, который сразу же сдался немцам. Для справки. Это как раз тот период войны, когда советские военнослужащие толпами и добровольно сдавались в немецкий плен.

Стерва - Оглавление

Стерва - Пояснения

повесть стерва 1ВВЕРХ

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений