главная сайта феникс
 
вопросы  
 

бесплатные рекламные страницы

БЕЛОЧКА

плигин белочка

В заброшенной части парка в густых зарослях

черемуховых кустов имелось уютное местечко, куда забраться можно, лишь встав на четвереньки. Этот потаённый наблюдательный пункт назывался у друзей берлогой, когда необходимо было отоспаться или отлежаться, словом, прийти в себя от утомительного земного бытия. Здесь нельзя выпрямиться во весь рост, но зато вполне безопасно употреблять алкоголь и вести задушевные философские беседы. В таких случаях берлога меняла свой статус. Друзья величали ее Рестораном. Да, именно, с большой буквы: «Рестораном у Пня Горелого».
Удобно развалившись на ложе из мелких черемуховых веток, Егор Чернявский ощущал себя как минимум римским патрицием, вслушивающимся в неторопливую беседу своих сотрапезников. Мимо взора, угадываемые сквозь густую некошеную траву, время от времени  проплывали стройные и не очень ножки прекрасных женщин: рядом шла уложенная брусчаткой парковая аллея.
Разговор сначала коснулся ювенальной юстиции – это мимо взоров беседующих проехала детская коляска с грудным ребенком.
- Отец теперь в семье не хозяин, – разливая водку по стаканам, рассуждал бывший военный, подполковник запаса Федор Блажко. – Ремень, как средство воспитания, себя изжил окончательно. Стоит его расстегнуть, чтобы снять брюки, как сын уже грозится подать заявление в ювенальные органы о насилии над детством.
- Да разве вправе Сын Божий на Отца своего небесного кому-то пожалиться? – густым басом вопрошал у наполненного стакана служитель культа поп Евлампий.
- Вот и я говорю: командир кто для солдат? Отец или нет?
- Даже матерь Божья не в силах с Богом Отцем равняться…
- Как гаркнешь в строю: Сынки! Слушай мою команду…
Егор Чернявский в разговор не встревал. Он наслаждался ходом научной беседы и острым, образным умом друзей-собутыльников. За это его в компании уважали.
- Во имя Отца и Сына и Святага Духа… Выпили! Закусили! Аминь.
Мимо берлоги прошли две тискающие друг дружку половинки прекрасного пола и разговор плавно перешел на гендерную политику государства, то есть, говоря проще, мужики начали рассуждать о бабах.
- Добившись полного равноправия с мужчинами, женщины обрели полную самостоятельность  и возможность во всем, даже в интимных отношениях, обходиться без помощи мужчин! – подполковника Блажко утомила эта длинная фраза и он снова наполнил стаканы.
- Так же, как гомосексуалисты могут обходиться без женщин? – спросил его Чернявский, но ответ последовал от батюшки Евлампия:
- Гомосеки, сын мой - дяденька, это не мужчины. Это наполовину женщины. По этой причине гомосеки противны нам мужчинам и приятны женщинам. Женщины видят в них свое бездуховное родство.
- Что значит, бездуховное? – не понял Чернявский. – Ты хочешь сказать, что душа женщины родственна душе гомосексуалиста?
- Сын мой, если бы женщина имела душу, то она торговала бы ей так же, как собственным телом.
- Давайте за это выпьем! – предложил подполковник Блажко. Ему уже не хотелось развивать эту тему.
- Подождите, – запротестовал Чернявский, – а как же красота, спасающая мир? Разве ошибались поэты, воспевавшие женщин?  Ведь женщина сделана из ребра мужчины и составляет с ним одно целое. Ведь так, кажется, написано в Ветхом Завете?
Егор надеялся, что упоминание Библии вернет хотя бы отца Евлампия из дебрей философского женоненавистничества на нашу грешную землю. Но он ошибся. При упоминании церковной литературы глаза батюшки налились кровью, пышная борода встопорщилась будто наэлектризованная, но голос остался спокоен и, по-прежнему, нравоучителен:
- Сын мой - дяденька, никогда не обсуждайте книги, прочесть которые самостоятельно у вас не хватило интеллекта.
- Давайте за это выпьем! – подполковник почти насильно вложил наполненный стакан в огромную руку батюшки.
- Изыди нечистый дух, останься чистый спирт… – закодировал водку отец Евлампий и опрокинул содержимое стакана в свою необъятную утробу: – выпили, закусили, аминь!
- Видишь ли, Егор, – подполковник первым обрел дар речи (напиток в стакане действительно оказался чистейшим китайским технологическим спиртом), – наш батюшка обрел свои экстрасенсорные способности после того, как прочел Библию от корки до корки и убедился в коренном отличии ее смысла от общепринятых трактовок, которым его обучали в духовной семинарии.
- По Библии женщина – это не человек, по законодательству Моисея она вообще нечистое создание, женщины даже не учитывались при переписи душенаселения. Да и в современную церковь женщина не может войти с непокрытой головой, как это позволительно мужчинам. – После того, как его церковь сгорела, поп Евлампий всегда был готов для своих друзей вести курсы по ликвидации религиозной безграмотности.
- В общем, курица не птица, баба – не девица! – подытожил подполковник.
- А всё-таки,  – не сдавался Чернявский, – женщина это самое прекрасное создание Бога.
- За это н-надо выпить – твердо предложил Блажко.
К сожалению, водка в бутылке закончилась. Быстро кинули на пальцах, кому ползти за второй. Быть гонцом выпало отцу Евлампию. Батюшка зажал в зубах подол рясы и на четвереньках пополз из берлоги на свет божий.
- А что для тебя в женщине считается самым красивым, – внезапно протрезвев, спросил подполковник у Чернявского, – лицо или попка?
- Душа, – ушел от ответа Егор.
- Правильно! – казалось, подполковника Блажко совершенно не интересовал ответ Чернявского, – Если бы лица у женщин были красивее попок, то угадай, в каком месте они использовали бы косметику? Подполковник густо рассмеялся: представляешь, они размазывали бы дорогущий французский крем не по лицам, а по попкам.
- Подожди, допустим, ты встречаешь женщину… И что? Вместо лица попку видишь?
- А ты… Когда смотришь вслед проходящей женщине, ты что, надеешься с ней взглядом встретиться? 
В берлоге, неожиданно, стемнело. Это отец Евлампий, не доползя до выхода, попытался подняться на ноги и перегородил доступ солнечных лучей к лежбищу философов. Из того места тела батюшки, откуда у всех нормальных людей растут ноги, на Егора Чернявского уставились два огромных удивленных глаза с подведёнными черной тушью ресницами. Один глаз хитро подмигнул, второй – прищурился, потом они оба, как по команде, взглянули вверх, откуда, словно театральный занавес, плавно опустился подол поповской рясы.
Грянул гром небесный, дрогнула Земля, и в берлоге снова стало светло. Это вознёсшийся было отец Евлампий рухнул на грешную землю.
Испуганный неожиданным грохотом, откуда-то сверху, из поднебесных зарослей черемухи на плечо Егора Чернявского плавно опустился маленький рыжий зверек с длинным пушистым хвостом. Егор собрал с газеты, заменявшей философам стол, остатки хлебных крошек и протянул зверьку. Тот безбоязненно перебрался на ладонь человека, взял крошку передними лапками и начал кушать.
- Смотри, подполковник, дикий зверь, а человека не боится.
Но вместо ожидаемого умиления в глазах отважного военного офицера Егор увидел неприкрытый панический ужас. Не сводя глаз с ладони Егора, подполковник встал на четвереньки и начал пятиться задом к выходу из берлоги. Казалось, еще чуть-чуть и он начнет по-собачьи лаять на Чернявского и маленького зверька, мирно поедающего хлебные крошки с ладони.
- Это белочка! – срывающимся от ужаса голосом прохрипел подполковник, – это уже не первый раз, когда она тебя пытается…
Чернявский ничего не понял, но спросить уже было не у кого. Подполковник задом вытолкал из берлоги попа, потом галантно предложил отцу Евлампию руку и, внезапно, закружил священника в страстном и темпераментном вальсе. Музыки Егор не слышал, до него доносились лишь звуки ритмичного поскрипывания обуви по брусчатке, да чавканье сидящей на ладони белочки. От бешенного кружения вальса, полы одеяния отца Евлампия задирались выше головы и из-под поповской рясы Чернявского с хитрым ленинским прищуром рассматривали чьи-то соблазнительные в своем бесстыдстве глаза.
Внезапная острая боль пронзила Егора. Он перевел взгляд на свою руку и оцепенел от ужаса. Маленький рыжий зверек, кровожадно хрумкая, уже сгрыз половину его среднего пальца, и красные брызги крови крупными шлепками разлетались по сторонам. Из глаз Егора брызнули слезы, он застонал и… пробудился от тяжелого отупляющего сна.

В то утро Игорь Чернявский категорически не хотел просыпаться. Он просто не видел в этом процессе ни малейшего смысла. Особенно после вчерашнего. Утомленный мозг отказывался вспоминать, сколько вчера было выпито, кто наливал, кто приносил закусь… Совершенно банальной и неинтересной была даже сама мысль о том, где он сейчас вынужден будет проснуться. Возвращаться в постылую реальность не хотелось нисколечко. Но действительность настойчиво требовала его пробуждения. Острыми коготочками укоров совести она впивалась Чернявскому в грудь, не то лаская, не то царапая, и Игорь никак не мог определиться, нравятся ему эти царапушечки или  нет.
Собравшись с силами и настроившись на любую неожиданность, Чернявский чуть-чуть приоткрыл один глаз и сразу же зажмурил его обратно. Среди густой седой поросли, покрывавшей его щуплую, слегка впалую, грудь, подпрыгивали, словно пританцовывая, ярко-кровавые ноготки чьей-то руки. Игорь представил, как выглядит его собственная рука: шершавая, грабле-лопатообразная, покрытая сухими мозолями, с навсегда въевшейся в них земельной и угольной пылью, а с тыльной стороны еще и покрытая какой-то почти обезьяньей шерстью. «Это не моя рука», – констатировал факт осознания еще не проснувшийся Мозг. «А чья? Чья это рука?!» – запаниковала не вовремя разбуженная Совесть.
Игоря почему-то нисколько не удивило, что его Мозг имеет собственное, отличное от своего хозяина мнение, да еще и разговаривает голосом и интонациями некоего малознакомого прапорщика Блажко. Чьим голосом разговаривает Совесть определить пока не представлялось возможным.
Пришлось разведку продолжить немного вглубь и вширь. Чернявский снова приоткрыл глаз и медленно проследил направление, из которого эта рука вырисовывалась. Накрашенные красным лаком с черными цветочками ноготки увенчивали длинные тонкие пальчики. «Такими пальчиками только на виолончлене играть», – попытался продемонстрировать свою эрудицию чем-то вечно озабоченный Мозг. «Ф-фу, как пошло!» – стыдливо потупилась Совесть.
Следом за Совестью стыдливо потупилось и единственное не зажмуренное око Чернявского. Кратчайшее, словно выстрел, мгновение перед его взором промелькнул нежно-розовый сосок маленькой женской груди – после этого око категорически отказалось пытаться сориентироваться на местности. Пришлось выводить из резерва и подключать к разведывательной операции второй, запасной глаз.
Тонкие пальчики плавно переходили в узкую изящную кисть с нежной полупрозрачной кожей. Кисть продолжалась удивительно идеальной формы предплечьем. Далее шло худенькое плечико… Внезапно, кожа на плече  с хрустом лопнула, и из образовавшейся дыры вылезла черная когтистая лапа, следом за ней показались красные кошачьи глаза…
От неожиданного испуга Чернявский проснулся окончательно. То, что его так испугало, оказалось всего-навсего цветной татуировкой. На плече, обнимающей его руки, цветной тушью была вытатуирована черная пантера, вырывающаяся из-под кожи на свободу. Сама же рука принадлежала очаровательной юной блондинке, сладострастно приютившейся головой на его груди. «Счастье – это ощущение на своем плече головы любимой женщины в момент пробуждения!» – выдал готовую формулировку Мозг. Совесть насмешливо промолчала.
Чернявский уже было собрался принять как аксиому формулировку Мозга, но вовремя вспомнил, что у него нет никакой любимой женщины. Совесть хитро хрюкнула. Мозг глубокомысленно молчал. Чернявский попытался было стряхнуть с плеча чужую голову, но споткнулся о влюбленный и преданный взгляд молоденькой девушки. «Господи, да она же еще ребенок!» – ужаснулась Совесть. «Статья 134 уголовного кодекса о растлении малолетних, предусматривает лишение свободы сроком до четырех лет», – проявил осведомленность Мозг.
Во взгляде совсем еще детского личика, смотревшем в упор, глаза-в-глаза, прямо в лицо Чернявскому светилось столько любви, столько преданной нежности, столько взрослого женского опыта, что Игорь невольно почувствовал себя рядом с ней маленьким ребенком.
- Вы кто? – внезапно осипшим голосом спросил он.
- Милый, вчера ты назвал меня Белочкой, – нежным голоском проворковала девушка.
«Совсем белочка!» – усмехнулась Совесть. «И совсем горячечка!» – поставил точку в диагнозе Мозг. 
- Белочка, говорите? – голос Егора ужасно и ядовито сипел, – Это что же? Белая горячка у меня началась?
- Да нет же, милый! Когда мы знакомились, я сказала, что меня зовут Беляева Лена. Ты тут же сказал, что будешь называть меня сокращенно: Белена. Помнишь?
«Не помню», – начал запираться Мозг. «Наверное, белены объелся», – предположила Совесть.
- Потом, ты решил, что «Белена» звучит не совсем прилично и решил называть меня Беленочкой, – продолжила девушка.
«Ну что ж, для блондинки вполне подходящее прозвище», – удовлетворенно хмыкнул Мозг. «И романтично, словно белая ночь», – согласилась Совесть.
- Потом ты сказал, что слово «Беленочка» отдает цинковыми белилами, а раз я белая и пушистая, то звать ты меня будешь Белочкой. Я на все согласна, милый, хоть горшком назови… «Только раком не ставь!» – продолжил Мозг. «В печь!» – уточнила Совесть.
- Потом ты мне клялся в вечной любви до гроба, обещал носить на руках и приносить домой всю зарплату. Ты помнишь, милый?
Чернявский не помнил абсолютно ничего. «Все. Больше пить не буду!» – твердо пообещала Совесть. «И меньше тоже!» – поддержал Мозг.
- Это вчера ты была Белочкой! – возмутился сиплым шепотом Чернявский, – а сегодня ты – Белая Горячка! Проваливай!
Игорь попытался стряхнуть со своего плеча это дьявольское наваждение, но наваждение прижалось к нему всем своим голеньким тельцем, вцепившись в него и руками и ногами.
- Милый, ты же обещал зарегистрировать наши отноше…
- Что обещал? – не дослушав, заорал Чернявский, – Удочерить тебя обещал?  
Девушка вздрогнула, как будто после пощечины, закрыла свое детское личико тоненькими ручками и заревела.
- Дурак! – всхлипнула она, – я тебя люблю, а ты в тюрьму собрался!
Чернявский вскочил с кровати, в бешенстве сбросив одеяло на пол, и оцепенел. На белой простыне, где он только что лежал, запеклось отвратительное буро-рыже-коричневое пятно, напоминающее белку, раздавленную асфальтовым катком. «Статья 134…» – напомнил Мозг. «Охо-хо, где наша не пропадала…» – горестно вздохнула Совесть.
- Милый! – Белочка рыдала как по покойнику, – мы дождемся тебя из тюрьмы!
- Кто мы? – не понял Чернявский.
- Мы с ребеночком! У нас с тобой будет маленький…   

Из петли Чернявского вынул отец Евлампий.
- Дурак вы, сын мой - дяденька! – сказал священник, – вы что, решили девочку вдовой до свадьбы сделать? Проведите с ней хотя бы медовый месяц, а потом, если сил хватит, вешайтесь. Хотите, я вам такое отпевание на панихиде устрою, что всё Евровидение себе обрезание сделает?!
Тогда отец Евлампий был еще совсем молоденьким священником, обожающим рок-музыку, кожаных, с заклёпками в разных местах, девочек-металлисточек и экстремальную езду на самодельном мотоцикле. Именно на этой двухколёсной, немилосердно чадящей и рычащей, шайтан-арбе православный священник доставил Егора Чернявского во Дворец бракосочетаний.
Священник пытаясь возвратить с того света неудавшегося самоубийцу, общался непосредственно с его душой, поэтому совершенно не обратил внимания на внешний вид Егора. Вид у Чернявского был тот еще. Обрывок веревочной петли вместо галстука. На месте цветка в петлице его зэковской фуфайки был пришит белый прямоугольник с идентификационным номером «IEEE1394». Кирзовые сапоги источали неповторимый аромат коровьего навоза, в который Чернявский рухнул, после того, как веревка, так недолго соединявшая его с потусторонним миром, была перерезана.
Впрочем, невеста являла полную противоположность своему жениху, а шарма и элегантности в ней вполне хватало на двоих. Может быть даже на четверых. Изысканный аромат от Коко Шанел легко конкурировал с амбре, издаваемом сапогами и портянками из шинельного сукна.  Вместо пышного свадебного платья на ней была белая полупрозрачная комбинашка-туника, настолько облегающая и короткая, что между ее подолом и кружевными чулочками соблазнительным сиянием шириной не меньше ладони сверкал участок нежных девичьих ягодиц. С вершины многоярусной причёски на это великолепие пенными узорчатыми струями обрушивался ниагарский водопад подвенечной фаты.
Духовой квинтет Дворца ритуальных услуг и бракосочетаний с глубочайшим чувством и элегантностью исполнил симфоническую сюиту Дмитрия Шостаковича под названием «Болт». Чернявский не преминул отметить, что это произведение гораздо оригинальнее и экзотичнее уже давно набившего оскомину свадебного марша Мендельсона.
- Невеста! – произнесла пожилая регистраторша, – по доброй ли воле и без принуждения ли вы выходите замуж за Егора Чернявского?
- Да! Да! Да! – воскликнула Белочка и несколько раз подпрыгнула, хлопая в ладоши. Водопад фаты соблазнительно заколыхался, и квинтет сразу же, как по команде, прекратил играть. Только одинокий фагот грустно и простуженно присвистнул.
- Жених, – продолжила в наступившей тишине читать свой текст регистраторша, – согласны ли вы взять Беляеву Елену в жены?
- Да пошла ты... – Чернявский хотел было подобрать многоэтажное направление маршрута, но Белочка, привстав на носочки, заткнула ему рот ладошкой и радостно крикнула:
- Да! Первое слово было «ДА»!
По залу сразу поползли шепотки: «Он сказал ДА!», «Первое слово дороже второго», «Еще одного да-дятла окольцевали»... Над всеми этими шепотками взвился чей-то упругий голос: «Мужик, беги!»
Чернявский бы с удовольствием убежал, но невеста остроотточенными ноготками впилась ему в локоть, тончайший каблучок-шпилька проткнул его кирзовый сапог и Егор понял: с таким счастьем далеко не убежишь. Разве только до стола регистраторши, где ему пришлось расписаться в каких-то документах. Средний палец правой руки, перевязанный грязным бинтом, неожиданно начал кровоточить и тоненькая кровавая полоска один-в-один повторила подпись Чернявского шариковой ручкой.   

На этом можно было бы и остановить наше повествование, поскольку свадьбой или бракосочетанием заканчиваются почти все романтические истории. Что мне стоит сказать: "И закатили они пир на весь мир! И я  на том пиру был! Мёды и пиво пил... Да вот... только по усам... или по ушам текло, но в рот не попало..." Так бы закончил свой рассказ любой современный автор. Потому что писать больше, по сути дела, не о чем. Финал всех бульварных романов одинаков - свадьба.
Да только не был я ни на каком пиру... Да и пира, в сущности, не было. Так, грандиозная попойка была. Это точно. Помню.
Никто почему-то не хочет сказать честно: "Жили, мол, молодые люди, долго и счастливо... Пока не встретились. А потом умерли. В один день. В день свадьбы.

Какой-то удушливый ком подкатил к самому горлу, не позволяя дышать. Чернявский взмахнул руками как крыльями и вдруг... полетел. Прямо в небо. Прямо к раскалённому солнцу. Наслаждения же чувство полёта почему-то не доставило. Может потому, что струящиеся навстречу потоки воздуха не позволяли себя вдохнуть из-за давящего кома в горле, а может и потому, что солнце немилосердно обжигало глаза, голову, всё тело. Тем не менее Чернявский махал крыльями всё быстрее, стараясь подняться выше и выше.
Между тем, с каждым взмахом воздух становился всё плотнее и плотнее, вот уже капельки росы начали прилипать к крыльям и их сложно было стряхнуть. Вскоре воздух сгустился настолько, что крылья набрякли, стали тяжёлыми и неповоротливыми. Пришлось уже грести. Чернявский сводил ладони вместе, протыкал ими пространство перед собой, потом, разводя руки в стороны, плавно опускал их вниз, усиленно помогая при этом лягушачьим бултыханием ног. Кирзовые сапоги тянули вниз и их пришлось сбросить. Солнце сразу же начало обжигать пятки и  задницу. Не успел Чернявский сообразить, почему великое Светило оказалось позади внизу, как руки почувствовали верхний край жидкой субстанции. Игорь сделал последнее усилие всем телом и вынырнул.
Сразу же в грудь ворвалась спасительная струя горячего воздуха, наполненная дымком костра и запахом бульонных кубиков. Слегка отдышавшись, Чернявский попытался оглядеться. Каким-то отстранённым взглядом он увидел себя со стороны. Себя, Игоря, плавающего в кипящем бульоне, наполняющем огромный казан.
Под казаном, сидя на корточках, перемешивал длинной кочергой угли костра его лучший друг, генерал-майор Фёдор Блажко. Генеральский китель, открывающий нараспашку огромный волосатый живот был его единственным одеянием. Впрочем, волосяной покров Фёдора Блажко  был настолько густ, что никакая одежда ему и не требовалась. Китель же на нём был одет, скорее всего, для форсу, для какой-то парадной встречи. Голову генерал-майора украшали,  не спрятанные в этот раз под высокой каракулевой папахой, толстые бычьи рога. Снизу, из-под кителя, упругим жгутом щёлкая своего хозяина между ног, болтался волосатый, с рыжей кисточкой на конце, длинный и толстый х-хвост. Высокие, словно туфли на платформе, раздвоенные копыта дополняли весь облик этого образцового служивого вояки.
От неожиданности Игорь попытался нырнуть обратно, но предательский кипяток, так же как мёртвое море поступает с живым телом, вытолкнул его на поверхность. Правда, из середины котла, сквозь бурлящие пузыри кипятка ему была видна лишь кромка чугунного казана, за которой время от времени мелькал дружеский взгляд Фёдора Блажко, увенчаный, словно сиянием, рогами. 
- С возвращеньицем, мой хороший, - обрадованно воскликнул рогатый Блажко, сразу, как только понял, что его узнали. - Ты теперь здесь целую вечность вариться будешь, хе-хе... Так что, чувствуй себя как дома.
Чернявский снова попытался нырнуть, но опять потерпел фиаско, поэтому, вынырнув на поверхность, услышал только окончание фразы, насмешливой интонацией произнесённой откуда-то из пустоты: "...это на каком же основании?" Голос был как-будто знакомый, мало того, от тембра этого голоса в лицо Игорю повеяло утренней свежестью.
- А на таком вот основании! - Блажко сунул руку в угли костра, выхватил оттуда горсть золы и показал почему-то Чернявскому. - Вот это ты видел?
Зола, высыпаясь из кисти рогатого, не упала в котёл, а, занявшись маленькими язычками пламени, материализовалась в лист бумаги, на котором Чернявский отчётливо увидел собственную подпись.
- Твоя подпись! - торжествовал Блажко. - Кровью наЧЁРТанная! Так что пока ты здесь загораешь и поджариваешься, Душе твоей придётся немножко поработать. Немножечко. Всего лишь вечность.
И снова чей-то родной голос раздался из пустоты: "Ты бредишь, Феодор Иоаннович! Не я принадлежу тому телу, которое ты варишь, а тело принадлежит мне. Не может старая полинявшая рубашка продать своего Хозяина даже на самых выгодных условиях. Но в воле Хозяина в любой момент избавиться от старой рубашки. Так что бумажка твоя - филькина грамота. Сунь её обратно в... костёр, или используй по какому-нибудь другому назначению..."
Фёдор Блажко от этих слов несколько поблек, и забыл подбросить в огонь очередную порцию дров, от чего бурлящий кипяток в казане сразу же затянулся тонкой корочкой льда.
- А ты чего прохлаждаешься? - голос обратился непосредственно к Игорю Чернявскому. - Это не Майами. Рано расслабляться. Мы ещё не всё прошли. Ну-ка, быстро на место!
Игорь разбил ладонями кромку льда, ухватился обеими руками за край казана, подтянулся, и одним рывком выбросил своё тело наружу. Голые ступни укололись об мелкую россыпь кристаллического вакуума, устилающего пол. С фуфайки, с верёвки на шее, со старых заплатанных штанов текла не то вода, не то смола. Фуфайка и штаны, просыхая от ненужной влаги превратились в стильный костюм строгого покроя, а верёвка на шее - в элегантный шёлковый галстук от Пьера Кардена.
Игорь вытащил из руки обомлевшего чёрта Блажко листок со своим договором, и скомкал его как ненужную бумажку. Мятый комок Чернявский сначала хотел бросить в огонь, но передумал, поискал взглядом урну и, не найдя, сунул в карман костюма.

В маленькой деревянной церкви, возвышающейся на крутом берегу широкой сибирской реки, полным ходом шёл обряд венчания. Пахло ладаном, миррой и оплавленными восковыми свечечками. Поп Евлампий, широко размахивая кадилом, желал молодым библейского счастья. В частности, Белочка Чернявская должна была быть счастлива со своим мужем так же, как счастливы были до неё ветхозаветные Сарра и Рахиль.
Певчие на хорах заливались такими ангельскими голосками, будто сам Бог каждому из них послал по персональному кусочку сыра. Дьякон с реденькой бородкой и гнусавостью переводчика из ранних порнофильмов, бубнил священный текст из толстой, упакованной в красный бархат, книги. Над всем этим благолепием победным знаменем реял могучий и густой бас попа Евлампия.
Белочка, закутавшись в прозрачную фату, нежно прижималась к плечу Егора Чернявского, словно бронёй упакованного чёрным, модного покроя, костюмом. Егор стоял, вытянувшись во фрунт, словно часовой на посту у собственного брачного ложа. Шёлковый галстук источал аромат мужественного одеколона, а гладковыструганные доски деревянного пола церкви приятно холодили босые ступни. За спинами брачующихся, держа над их головами тяжёлые, словно гири, короны, стояли дружка с подружкой - Фёдор Блажко и Ева Поперечко. На Фёдоре Блажко был надет новенький, только что от портного, китель с погонами лейтенанта ПВО. Ева Поперечко, самая близкая подружка Белочки, была задрапирована в длинное полупрозрачное платье, бриллиантово сверкающее китайскими блёстками.
Молодожёны уже несколько раз поцеловали массивное золотое распятие, которым тыкал им в лица поп Евлампий, уже поклялись друг другу в вечной любви и верности. Их побрызгали святой водицей и, обмотав руки полотенцем, трижды обвели вокруг пальца-аналоя, торчащего посреди церкви. Дружка и подружка, естественно, сопровождали молодых в свадебном путешествии по храму. Певчие на клиросе сопровождали свадебное шествие бодрым, исполненным в лучших блюзовых традициях, псалмом "Со святыми упокой".
Фёдор Блажко в маленькой божьей церкви ощущал себя несколько неловко. Словно слон в посудной лавке, он нечаянно зацепил плечом большой канделябр, с которого упала вниз маленькая свечечка, поставленная незадого до этого перед иконой пророка Илии. Свечечка упала в складки бархатной портьеры и тут же погасла, пустив вверх прощальную струйку дыма. Конечно же, и портьера, и все деревянные поверхности храма, и даже фитиль свечечки были обработаны специальным противопожарным составом, делающим невозможным сам процесс горения. Волноваться было не о чем. Венчание продолжилось.
Фёдор Блажко очень строго и с осуждением посмотрел прямо в глаза пророка Илии. В этот момент случилось чудо, которого никто, кроме лейтенанта ПВО не заметил.  Подумаешь, мироточащие иконы! Иконописный лик пророка недобро усмехнулся и подмигнул в ответ Фёдору Блажко. Тот, не выдюжив чуда, поднял с пола упавшую свечечку, отвёл взгляд от пророческого лика и без интереса стал рассматривать иконописную картину на библейский сюжет "Илья-пророк режет языческих жрецов как стадо баранов".
Праздничное мероприятие, тем временем, подошло к завершающей стадии. Поп Евлампий водрузил на безымянные пальцы новобрачных золотые обручальные кольца, вручил им свидетельство о ритуальном венчании и, выдвинув из нательного креста телескопический штатив для селфи, несколько раз сфотографировался на фоне молодожёнов.

(Много лет спустя, долгими осенними вечерами, оставшись в одиночестве, Игорь Чернявский полюбит просматривать фотоальбом с названием "Наша свадьба". Каких только фотографий здесь нет! Вот церковные странички. Его жена целует попа Евлампия. Поп Евлампий, обнимая Белочку за талию, что-то строго выговаривает лейтенанту Блажко. Вот, поп Евлампий стоит на четвереньках, а на нём верхом сидят его жена с подружкой Евой. Вот, Белочка, по пояс высунувшись из окна свадебного лимузина, командует пожарным расчётам начинать боевое развёртывание. На голове её поверх свадебной фаты надета пожарная каска с буквами "РТП". Щёки и правая рука измазаны в саже. Ни на одной из этих фотографий нет Игоря Чернявского. А может и на свадьбе его не было? Тогда почему эти фотографии ему так дороги? Ведь он там был. Где же он был? Дай Бог память...)

На выходе из церкви молодую пару ожидал роскошный белый лимузин.
Елена Чернявская, почувствовав себя законной женой Егора, нежно запустила пальчики в карман его свадебного костюма. Она имела на это полное право, ведь муж теперь принадлежал ей весь безраздельно: со всеми своими карманами, заначками, получками, премиями, халтурами, леваками, чаевыми, хабарами и тайными эротическими желаниями. Пальчики нащупали в кармане листок бумаги. "Наверное, денежная купюра!" - подумала мадам Чернявская. Твёрдо зная, что деньги - это зло, от которого необходимо регулярно освобождать своего мужа, Леночка плавно вытянула листок наружу.
К её разочарованию вместо денежной купюры в руках оказался изрядно помятый листок бумаги. Леночка встретилась взглядом с дружкой Федей и с загадочным взглядом продемонстри-ровала ему свою находку. Блажко вдруг сразу стал серьёзным. Он протянул ей открытую ладонь и командирским  шёпотом приказал:
- Отдай сейчас же!
Леночка хитро спрятавшись за мужа, подставила щёчку для поцелуя и, продолжая принимать мужнины ласки, развернула листок за его спиной.
- Как!? - через мгновение воскликнула она, отшатнувшись. - Ты уже был женат!? Кто такая эта Беляева?
- Это ты... - сладко улыбаясь, отвечал Егор.
- Не ври! Моя фамилия Чернявская! - Елена Чернявская влепила мужу звонкую пощёчину и, разрыдавшись, словно в омут бросилась в открытую дверцу лимузина.
Егор не знал, как следует поступать в подобных случаях, поэтому сделал то, что подсказало ему мужское естество. Он вошёл вслед за супругой в лимузин и плотно прикрыл за собой дверцу. Жена, не желая оставаться наедине с изменником-мужем, распахнула окно лимузина с противоположной стороны и попыталась выбраться наружу. Это удалось ей только наполовину. Законного мужа не смутило, что наедине с ним осталась только нижняя часть жены, которая не могла ни слушать, ни говорить. Егор задрал вверх фату, порвал то, что ему мешало и приступил к выполнению своих непосредственных супружеских обязанностей.
- О-о-о!!! - громко сказала верхняя часть жены, торчащая из окна лимузина после того, как машину качнуло первый раз.
Свадебный гомон во дворе церкви замолк. Все решили, что невеста обращается к ним с приветственным адресом.
- Во-ос-с-с!!! - вскрикнула Белочка, когда лимузин качнулся во второй раз.
Защёлкали фотоаппараты, зазвонили колокола. В паузе между колокольными звонами, когда лимузин качнулся в третий раз, Елена Чернявская, подняв очи к небесам, возопила:
- Во-ос-споди!!!
- Восподи, Восподи, Восподи... - мелко осеняя себя крёстным знамением, эхом зашептали старушки на паперти.
Далее всё происходило убыстряясь и убыстряясь, синхронно с ускоряющимися раскачиваниями свадебного автомобиля.
- Еж-ли еси на небеси! - речитативом стонала Белочка.
- Свят-свят-свят... - подхватывали старушки на паперти.
- Динь-дилинь-дилинь-дон-дон!!! - пели колокола.
- Да святится имя Твоё! - рыдала Леночка.
- Восподи, помилуй! Восподи помилуй, Восподи поми-и-и-и-луй!- шептали старушки.
- Дили-дон-динь-динь!!! - на всю округу звенели колокола.
- Да исполнится воля Твоя! - с эротическим придыханием соблазняла небеса Леночка.
- Тилим-бом-м-м-м!!! Дилим-бом-м-м! - вопили колокола.
- Загорелся кошкин дом! - орал с колокольни звонарь.
- Гори-гори-ясно! - пели старушки.
Маленькая деревянная церковь вспыхнула вся сразу, будто с четырёх сторон вместо елея её помазали горящим напалмом.
- Да не... Введи-введи-введи... В меня... - будто заевшая пластинка, что-то поправила за своей спиной Леночка.
- Во!!! - заорал поп Евлампий, выскочив из горящей церкви с иконой пророка Илии. - Искушение!!! 
- Чтобы не погасло! - хороводили вокруг церкви старушки.
- Динь-дон-динь-дон-динь-дон!!! - в тревожном набате бились колокола.
- И-и-и-збавь меня от лукавого! - изворачиваясь всем телом, раскачивала лимузин Белочка.
- Не поминай имя господне всую... всуё... всуе... - осенял себя крёстным знамением молодой лейтенант Фёдор Блажко.
- Пожа-а-ар!!! Пожа-а-апчхи!!! - кричал звонарь с колокольни.
Где-то вдали недорезанным поросёнком завизжала сирена пожарного автомобиля. Сверкнула молния! Ударил гром!!! С небес чуть в стороне от пылающей церкви хлынул проливной ливень, напрочь сметя с дороги пожарную автоцистерну.
- Хлеб наш насущный Трах-Даждь-Бог... - выдохнула Леночка и вдруг замолчала.
Всё стихло. Прекратил раскачиваться лимузин. Смолкли колокола. Где-то в небесной вышине, на колокольне, надрывно чихал и кашлял звонарь. Старушки, подхватив подолы платьев, прыгали через кострище. Добравшиеся к месту возгорания пешим ходом пожарники неспешно разгребали баграми ещё дымящиеся угли. Угли постреливали и потрескивали, выбрасывая вверх тоненькие струйки дыма. Леночка тихо вздохнула и скрылась в окне машины. Громко хлопнула дверца лимузина.
- Кажется, я пропустил что-то интересное? - риторически спросил, застёгивая брюки, Егор Чернявский.
Поп Евлампий, одиноко стоя в центре  пепелища, одной рукой держал подол рясы, а другой - ведро с водой, принесённой из реки. Тушить уже было нечего. Поп Евлампий вылил воду себе на голову и, разбрызгивая лохматой бородой радугу капель, произнёс одно-единственное неподцензурное слово из пяти букв, содержащее в себе всю смысловую энергию женского начала в восточной философии:
- АмИнь.

Леонид Плигин, июнь 2015г. г.Усть-Каменогорск.

ВВЕРХ

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений