главная сайта феникс
 
вопросы  
 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

КОРОВЬЕВСКИЕ ШТУКИ

Никанор Иванович Босой,

председатель жилищного товарищества

дома № 302-бис по садовой улице в Москве,

где проживал покойный Берлиоз,

находился в страшнейших хлопотах,

начиная с предыдущей ночи со среды на четверг.

В полночь, как мы уже знаем, приехала в дом

комиссия, в которой участвовал Желдыбин,

вызывала Никанора Ивановича,

сообщила ему о гибели Берлиоза

и вместе с ним отправилась в квартиру № 50.

Там было произведено опечатание рукописей

и вещей покойного.

Ни Груни, приходящей домработницы,

ни легкомысленного Степана Богдановича

в это время в квартире не было.

Комиссия объявила Никанору Ивановичу, что рукописи покойного

ею будут взяты для разборки,

что жилплощадь покойного, то есть три комнаты

(бывшие ювелиршины кабинет, гостиная и столовая),

переходят в распоряжение жилтоварищества,

а вещи покойного подлежат хранению на указанной жилплощади,

впредь до объявления наследников.

Весть о гибели Берлиоза распространилась по всему дому

с какою-то сверхъестественной быстротою,

и с семи часов утра четверга к Босому начали звонить по телефону,

а затем и лично являться с заявлениями,

в которых содержались претензии на жилплощадь покойного.

И в течение двух часов Никанор Иванович принял таких заявлений

тридцать две штуки.

В них заключались мольбы, угрозы, кляузы, доносы,

обещания произвести ремонт на свой счёт,

указания на несносную тесноту

и невозможность жить в одной квартире с бандитами.

В числе прочего было потрясающее

по своей художественной силе описание похищения пельменей,

уложенных непосредственно в карман пиджака, в квартире N 31,

два обещания покончить жизнь самоубийством

и одно признание в тайной беременности.

Никанора Ивановича вызывали в переднюю его квартиры,

брали за рукав, что-то шептали,

подмигивали и обещали не остаться в долгу.

Мука эта продолжалась до начала первого часа дня,

когда Никанор Иванович просто сбежал из своей квартиры

в помещение управления у ворот,

но когда увидел он, что и там его подкарауливают,

убежал и оттуда.

Кое-как отбившись от тех, что следовали за ним

по пятам через асфальтовый двор,

Никанор Иванович скрылся в шестом подъезде

и поднялся на пятый этаж, где и находилась

эта поганая квартира № 50.

Отдышавшись на площадке, тучный Никанор Иванович позвонил,

но ему никто не открыл. Он позвонил ещё раз и еще раз

и начал ворчать и тихонько ругаться.

Но и тогда не открыли.

Терпение Никанора Ивановича лопнуло,

и он, достав из кармана связку дубликатов ключей,

принадлежащих домоуправлению,

властной рукою открыл дверь и вошёл.

– Эй, домработница!

– прокричал Никанор Иванович в полутемной передней.

– Как тебя? Груня, что ли? Тебя нету?

Никто не отозвался.

Тогда Никанор Иванович освободил дверь кабинета от печати,

вынул из портфеля складной метр и шагнул в кабинет.

Шагнуть-то он шагнул,

но остановился в изумлении в дверях и даже вздрогнул.

За столом покойного сидел неизвестный,

тощий и длинный гражданин в клетчатом пиджачке,

в жокейской шапочке и в пенсне... ну, словом, тот самый.

– Вы кто такой будете, гражданин?

– испуганно спросил Никанор Иванович.

– Ба! Никанор Иванович,

– заорал дребезжащим тенором неожиданный гражданин

и, вскочив, приветствовал председателя

насильственным и внезапным рукопожатием.

Приветствие это ничуть не обрадовало Никанора Ивановича.

– Я извиняюсь,

– заговорил он подозрительно, – вы кто такой будете?

Вы – лицо официальное?

– Эх, Никанор Иванович!

– задушевно воскликнул неизвестный.

– Что такое официальное лицо или неофициальное?

Всё это зависит от того, с какой точки зрения смотреть на предмет,

всё это, Никанор Иванович, условно и зыбко.

Сегодня я неофициальное лицо, а завтра, глядишь, официальное!

А бывает и наоборот, Никанор Иванович.

И еще как бывает!

Рассуждение это

ни в какой степени не удовлетворило

председателя домоуправления.

Будучи по природе вообще подозрительным человеком,

он заключил, что разглагольствующий перед ним

гражданин – лицо именно неофициальное,

а пожалуй, и праздное.

– Да вы кто такой будете? Как ваша фамилия?

– все суровее стал спрашивать председатель

и даже стал наступать на неизвестного.

– Фамилия моя,

– ничуть не смущаясь суровостью, отозвался гражданин,

– ну, скажем, Коровьев.

Да не хотите ли закусить, Никанор Иванович? Без церемоний! А?

– Я извиняюсь,

– уже негодуя, заговорил Никанор Иванович,

– какие тут закуски!

(Нужно признаться, хоть это и неприятно,

что Никанор Иванович был по натуре несколько грубоват).

– На половине покойника сидеть не разрешается!

Вы что здесь делаете?

– Да вы присаживайтесь, Никанор Иванович,

– нисколько не теряясь, орал гражданин

и начал юлить, предлагая председателю кресло.

Совершенно освирепев,

Никанор Иванович отверг кресло и завопил:

– Да кто вы такой?

– Я, изволите ли видеть, состою переводчиком

при особе иностранца,

имеющего резиденцию в этой квартире,

– отрекомендовался назвавший себя Коровьевым

и щёлкнул каблуком рыжего нечищенного

ботинка. Никанор Иванович открыл рот.

Наличность какого-то иностранца,

да еще с переводчиком, в этой квартире

явилась для него совершеннейшим сюрпризом,

и он потребовал объяснений.

Переводчик охотно объяснился.

Иностранный артист господин Воланд

был любезно приглашен директором варьете

Степаном Богдановичем Лиходеевым

провести время своих гастролей,

примерно недельку, у него в квартире,

о чём он еще вчера написал Никанору Ивановичу,

с просьбой прописать иностранца временно,

покуда сам Лиходеев съездит в Ялту.

– Ничего он мне не писал,

– в изумлении сказал председатель.

– А вы поройтесь у себя в портфеле, Никанор Иванович,

– сладко предложил Коровьев.

Никанор Иванович, пожимая плечами, открыл портфель

и обнаружил в нем письмо Лиходеева.

– Как же это я про него забыл?

– тупо глядя на вскрытый конверт,

пробормотал Никанор Иванович.

– То ли бывает, то ли бывает, Никанор Иванович!

– затрещал Коровьев, – рассеянность, рассеянность,

и переутомление, и повышенное кровяное давление,

дорогой наш друг Никанор Иванович!

Я сам рассеян до ужаса.

Как-нибудь за рюмкой я вам расскажу несколько фактов

из моей биографии, вы обхохочетесь!

– Когда же Лиходеев едет в Ялту?!

– Да он уже уехал, уехал!

– закричал переводчик, – он, знаете ли, уж катит!

Уж он чёрт знает где!

– и тут переводчик замахал руками, как мельничными крыльями.

Никанор Иванович заявил,

что ему необходимо лично повидать иностранца,

но в этом получил от переводчика отказ:

никак невозможно. Занят. Дрессирует кота.

– Кота, ежели угодно, могу показать, – предложил Коровьев.

От этого, в свою очередь, отказался Никанор Иванович,

а переводчик тут же сделал председателю неожиданное,

но весьма интересное предложение.

Ввиду того, что господин Воланд

нипочем не желает жить в гостинице, а жить он привык просторно,

то вот не сдаст ли жилтоварищество на недельку,

пока будут продолжаться гастроли Воланда в Москве,

ему всю квартирку,

то есть и комнаты покойного?

– Ведь ему безразлично, покойнику,

– шепотом сипел Коровьев,

– ему теперь, сами согласитесь, Никанор Иванович,

квартира эта ни к чему?

Никанор Иванович в некотором недоумении возразил,

что, мол, иностранцам полагается жить в «Метрополе»,

а вовсе не на частных квартирах...

– Говорю вам, капризен, как черт знает что!

– зашептал Коровьев, – ну не желает! Не любит он гостиниц!

Вот они где у меня сидят, эти интуристы!

– интимно пожаловался Коровьев, тыча пальцем

в свою жилистую шею, – верите ли, всю душу вымотали!

Приедет... и или нашпионит, как последний сукин сын,

или же капризами все нервы вымотает:

и то ему не так, и это не так!..

А вашему товариществу, Никанор Иванович,

полнейшая выгода и очевидный профит.

А за деньгами он не постоит,

– Коровьев оглянулся, а затем шепнул на ухо председателю:

– Миллионер!

В предложении переводчика заключался

ясный практический смысл, предложение было очень солидное,

но что-то удивительно несолидное было и в манере переводчика

говорить, и в его одежде, и в этом омерзительном,

никуда не годном пенсне.

Вследствие этого что-то неясное томило душу председателя,

и всё-таки он решил принять предложение.

Дело в том, что в жилтовариществе был, увы,

преизрядный дефицит.

К осени надо было закупать нефть для парового отопления,

а на какие шиши – неизвестно.

А с интуристовыми деньгами,

пожалуй, можно было и вывернуться.

Но деловой и осторожный Никанор Иванович

заявил, что ему прежде всего придется увязать

этот вопрос с интуристским бюро.

– Я понимаю, – вскричал Коровьев,

– как же без увязки, обязательно.

Вот вам телефон, Никанор Иванович,

и немедленно увязывайте.

А насчет денег не стесняйтесь, – шёпотом добавил он,

увлекая председателя в переднюю к телефону,

– с кого же взять, как не с него!

Если б вы видели, какая у него вилла в Ницце!

Да будущим летом, как поедете за границу,

нарочно заезжайте посмотреть – ахнете!

Дело с интуристским бюро уладилось по телефону

с необыкновенной, поразившей председателя, быстротою.

Оказалось, что там уже знают о намерении

господина Воланда жить в частной квартире Лиходеева

и против этого ничуть не возражают.

– Ну и чудно! – орал Коровьев.

Несколько ошеломленный его трескотней,

председатель заявил,

что жилтоварищество согласно сдать

на неделю квартиру № 50 артисту Воланду с платой по...

– Никанор Иванович замялся немножко и сказал:

– По пятьсот рублей в день.

Тут Коровьев окончательно поразил председателя.

Воровски подмигнув в сторону спальни,

откуда слышались мягкие прыжки тяжелого кота, он просипел:

– За неделю это выходит, стало быть, три с половиной тысячи?

Никанор Иванович подумал, что он прибавит к этому:

«Ну и аппетитик же у вас, Никанор Иванович!»

– но Коровьев сказал совсем другое:

– Да разве это сумма! Просите пять, он даст.

Растерянно ухмыльнувшись, Никанор Иванович и сам не заметил,

как оказался у письменного стола,

где Коровьев с величайшей быстротой и ловкостью

начертал в двух экземплярах контракт.

После этого он слетал с ним в спальню и вернулся,

причем оба экземпляра оказались

уже размашисто подписанными иностранцем.

Подписал контракт и председатель.

Тут Коровьев попросил расписочку на пять...

– Прописью, прописью, Никанор Иванович!.. Тысяч рублей,

– и со словами, как-то не идущими к серьезному делу:

– Эйн, цвей, дрей!

– выложил председателю пять новеньких банковских пачек.

Произошло подсчитывание, пересыпаемое шуточками

и прибаутками Коровьева, вроде

«денежка счёт любит»,

«свой глазок – смотрок» и прочего такого же.

Пересчитав деньги,

председатель получил от Коровьва паспорт иностранца

для временной прописки, уложил его, и контракт, и деньги

в портфель, и, как-то не удержавшись,

стыдливо попросил контрамарочку...

– О чем разговор! – взревел Коровьев,

– сколько вам билетиков,

Никанор Иванович, двенадцать, пятнадцать?

Ошеломленный председатель пояснил,

что контрамарок ему нужна только парочка,

ему и Пелагее Антоновне, его супруге.

Коровьев тут же выхватил блокнот

и лихо выписал Никанору Ивановичу контрамарочку

на две персоны в первом ряду.

И эту контрамарочку переводчик

левой рукой ловко всучил Никанору Ивановичу,

а правой вложил в другую руку председателя

толстую хрустнувшую пачку.

Метнув на нее взгляд, Никанор Иванович густо покраснел

и стал ее отпихивать от себя.

– Этого не полагается... – бормотал он.

– И слушать не стану, – зашипел в самое ухо его Коровьев,

– у нас не полагается, а у иностранцев полагается.

Вы его обидите, Никанор Иванович, а это неудобно.

Вы трудились...

– Строго преследуется,

– тихо-претихо прошептал председатель и оглянулся.

– А где же свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев,

– я вас спрашиваю, где они? Что вы?

И тут случилось, как утверждал впоследствии председатель, чудо:

пачка сама вползла к нему в портфель.

А затем председатель,

какой-то расслабленный и даже разбитый, оказался на лестнице.

Вихрь мыслей бушевал у него в голове.

Тут вертелась и вилла в Ницце, и дрессированный кот,

и мысль о том, что свидетелей действительно не было,

и что Пелагея Антоновна обрадуется контрамарке.

Это были бессвязные мысли, но в общем приятные.

И тем не менее где-то какая-то иголочка

в самой глубине души покалывала председателя.

Это была иголочка беспокойства.

Кроме того, тут же на лестнице

председателя, как удар, хватила мысль:

«А как же попал в кабинет переводчик,

если на дверях была печать?!

И как он, Никанор Иванович, об этом не спросил?»

Некоторое время председатель,

как баран, смотрел на ступеньки лестницы,

но потом решил плюнуть на это и не мучить себя

замысловатым вопросом.

Лишь только председатель покинул квартиру,

из спальни донесся низкий голос:

– Мне этот Никанор Иванович не понравился.

Он выжига и плут. Нельзя ли сделать так, чтобы он

больше не приходил?

– Мессир, вам стоит это приказать!..

– отозвался откуда-то Коровьев,

но не дребезжащим,

а очень чистым и звучным голосом.

И сейчас же проклятый переводчик оказался в передней,

навертел там номер и начал

почему-то очень плаксиво говорить в трубку:

– Алло! Считаю долгом сообщить,

что наш председатель жилтоварищества

дома номер триста два-бис по Садовой,

Никанор Иванович Босой, спекулирует валютой.

В данный момент в его квартире номер тридцать пять

в вентиляции, в уборной, в газетной бумаге

четыреста долларов. Говорит жилец означенного дома

из квартиры номер одиннадцать

Тимофей Квасцов. Но заклинаю держать в тайне мое имя.

Опасаюсь мести вышеизложенного

председателя. И повесил трубку, подлец.

Что дальше происходило в квартире N 50, неизвестно,

но известно, что происходило

у Никанора Ивановича. Запершись у себя в уборной на крючок,

он вытащил из портфеля пачку,

навязанную переводчиком, и убедился в том, что в ней

четыреста рублей.

Эту пачку Никанор Иванович завернул в обрывок газеты

и засунул в вентиляционный ход.

Через пять минут председатель сидел за столом

в своей маленькой столовой.

Супруга его принесла из кухни

аккуратно нарезанную селедочку,

густо посыпанную зеленым луком.

Никанор Иванович налил лафитничек,

выпил, налил второй, выпил, подхватил на вилку три куска

селёдки... и в это время позвонили,

а Пелагея Антоновна внесла дымящуюся кастрюлю,

при одном взгляде на которую

сразу можно было догадаться, что в ней,

в гуще огненного борща, находится

то, чего вкуснее нет в мире, – мозговая кость.

Проглотив слюну, Никанор Иванович заворчал, как пес:

– А чтоб вам провалиться! Поесть не дадут.

Не пускай никого, меня нету, нету.

Насчет квартиры скажи, чтобы перестали трепаться.

Через неделю будет заседание...

Супруга побежала в переднюю,

а Никанор Иванович разливательной ложкой поволок из

огнедышащего озера – ее, кость, треснувшую вдоль.

И в эту минуту в столовую вошли двое

граждан, а с ними почему-то

очень бледная Пелагея Антоновна.

При взгляде на граждан

побелел и Никанор Иванович и поднялся.

– Где сортир?

– озабоченно спросил первый, который был в белой косоворотке.

На обеденном столе что-то стукнуло

(это Никанор Иванович уронил ложку на клеенку).

– Здесь, здесь, – скороговоркой ответила Пелагея Антоновна.

И пришедшие немедленно устремились в коридор.

– А в чем дело?

– тихо спросил Никанор Иванович, следуя за пришедшими,

– у нас ничего такого в квартире не может быть...

А у вас документики... я извиняюсь...

Первый на ходу показал Никанору Ивановичу документик,

а второй в эту же минуту оказался стоящим

на табуретке в уборной, с рукою,

засунутой в вентиляционный ход.

В глазах у Никанора Ивановича потемнело,

газету сняли, но в пачке оказались не рубли,

а неизвестные деньги, не то синие, не то зелёные,

и с изображением какого-то старика.

Впрочем, все это Никанор Иванович разглядел неясно,

перед глазами у него плавали какие-то пятна.

– Доллары в вентиляции, – задумчиво сказал первый и спросил

Никанора Ивановича мягко и вежливо:

– Ваш пакетик?

– Нет!

– ответил Никанор Иванович страшным голосом,

– подбросили враги!

– Это бывает,

– согласился тот, первый, и опять-таки мягко добавил:

– Ну что же, надо остальные сдавать.

– Нету у меня! Нету, богом клянусь, никогда в руках не держал!

– отчаянно вскричал председатель.

Он кинулся к комоду, с грохотом вытащил ящик,

а из него портфель, бессвязно при этом выкрикивая:

– Вот контракт... переводчик-гад подбросил... Коровьев... в пенсне!

Он открыл портфель, глянул в него, сунул в него руку,

посинел лицом и уронил портфель в борщ.

В портфеле ничего не было:

ни Степиного письма, ни контракта,

ни иностранцева паспорта, ни денег,

ни контрамарки. Словом, ничего, кроме складного метра.

– Товарищи!

– неистово закричал председатель,

– держите их! У нас в доме нечистая сила!

И тут же неизвестно что померещилось Пелагее Антоновне,

но только она, всплеснув руками, вскричала:

– Покайся, Иваныч! Тебе скидка выйдет!

С глазами, налитыми кровью, Никанор Иванович занес кулаки

над головой жены, хрипя:

– У, дура проклятая!

Тут он ослабел и опустился на стул,

очевидно, решив покориться неизбежному.

В это время Тимофей Кондратьевич Квасцов

на площадке лестницы припадал к замочной скважине

в дверях квартиры председателя то ухом, то глазом,

изнывая от любопытства.

Через пять минут жильцы дома, находившиеся во дворе,

видели, как председатель в сопровождении

ещё двух лиц проследовал прямо к воротам дома.

Рассказывали, что на Никаноре Ивановиче лица не было,

что он пошатывался, проходя, как пьяный, и что-то бормотал.

А ещё через час неизвестный гражданин

явился в квартиру номер одиннадцать, как раз в то время,

когда Тимофей Кондратьевич рассказывал другим жильцам,

захлебываясь от удовольствия, о том,

как замели председателя,

пальцем выманил из кухни

Тимофея Кондратьевича в переднюю,

что-то ему сказал и вместе с ним пропал.

ПРОДОЛЖЕНИЕ НА САЙТЕ ФЕНИКС

Глава 10 Вести из Ялты

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений