главная сайта феникс
 
вопросы  
 

 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

ПОЕДИНОК

МЕЖДУ ПРОФЕССОРОМ

И ПОЭТОМ

 

 

Как раз в то время, когда сознание покинуло

Степу в Ялте,

то есть около половины двенадцатого дня,

оно вернулось к Ивану Николаевичу Бездомному,

проснувшемуся после глубокого и

продолжительного сна.

Некоторое время он соображал, каким это образом он попал в

неизвестную комнату с белыми стенами,

с удивительным ночным столиком из какого-то

светлого металла и с белой шторой, за которой

чувствовалось солнце.

Иван тряхнул головой, убедился в том, что она не болит,

и вспомнил, что он находится в лечебнице.

Эта мысль потянула за собою воспоминание о гибели Берлиоза,

но сегодня оно не вызвало у

Ивана сильного потрясения. Выспавшись,

Иван Николаевич стал поспокойнее и соображать начал

яснее. Полежав некоторое время неподвижно в

чистейшей, мягкой и удобной пружинной кровати,

Иван увидел кнопку звонка рядом с собою.

По привычке трогать предметы без надобности,

Иван нажал ее. Он ожидал какого-то звона

или явления вслед за нажатием кнопки, но произошло

совсем другое. В ногах Ивановой постели

загорелся матовый цилиндр, на котором было написано:

«Пить».

Постояв некоторое время, цилиндр начал вращаться

до тех пор, пока не выскочила надпись:

«Няня».

Само собою разумеется, что хитроумный

цилиндр поразил Ивана. Надпись «Няня» сменилась

надписью «Вызовите доктора».

– Гм... – молвил Иван, не зная, что делать с

этим цилиндром дальше.

Но тут повезло случайно: Иван нажал кнопку

второй раз на слове «Фельдшерица». Цилиндр тихо

прозвенел в ответ, остановился, потух,

и в комнату вошла полная симпатичная женщина в белом

чистом халате и сказала Ивану:

– Доброе утро! Иван не ответил, так как счёл

это приветствие в данных условиях неуместным.

В самом деле, засадили здорового человека в лечебницу,

да ещё делают вид, что это так и нужно!

Женщина же тем временем,

не теряя благодушного выражения лица, при помощи

одного нажима кнопки, увела штору вверх,

и в комнату через широкопетлистую и легкую решетку,

доходящую до самого пола, хлынуло солнце.

За решеткой открылся балкон, за ним берег

извивающейся реки и на другом ее берегу

– веселый сосновый бор.

– Пожалуйте ванну брать,

– пригласила женщина, и под руками её

раздвинулась внутренняя стена,

за которой оказалось ванное отделение

и прекрасно оборудованная уборная.

Иван, хоть и решил с женщиной не разговаривать,

не удержался и, видя, как вода хлещет в ванну

широкой струей из сияющего крана, сказал с иронией:

– Ишь ты! Как в «Метрополе»!

– О нет, – с гордостью ответила женщина,

– гораздо лучше. Такого оборудования нет нигде и за

границей. Ученые и врачи специально приезжают

осматривать нашу клинику. У нас каждый день

интуристы бывают. При слове «интурист»

Ивану тотчас же вспомнился вчерашний консультант.

Иван затуманился, поглядел исподлобья и сказал:

– Интуристы... До чего же вы все интуристов обожаете!

А среди них, между прочим, разные попадаются.

Я, например, вчера с таким познакомился, что любо-дорого!

И чуть было не начал рассказывать про Понтия Пилата,

но сдержался, понимая, что женщине эти рассказы

ни к чему, что всё равно помочь она ему не может.

Вымытому Ивану Николаевичу тут же было

выдано решительно всё, что необходимо мужчине

после ванны: выглаженная рубашка, кальсоны, носки.

Но этого мало: отворив дверь шкафика,

женщина указала внутрь его и спросила:

– Что желаете надеть – халатик или пижамку?

Прикрепленный к новому жилищу насильственно,

Иван едва руками не всплеснул от развязности

женщины и молча ткнул пальцем в пижаму из пунцовой байки.

После этого Ивана Николаевича повели

по пустому и беззвучному коридору и привели

в громаднейших размеров кабинет. Иван, решив

относиться ко всему, что есть в этом на диво

оборудованном здании, с иронией, тут же мысленно

окрестил кабинет «фабрикой-кухней».

И было за что. Здесь стояли шкафы и стеклянные шкафики

с блестящими никелированными инструментами.

Были кресла необыкновенно сложного устройства,

какие-то пузатые лампы с

сияющими колпаками, множество склянок, и газовые горелки,

и электрические провода, и совершенно

никому не известные приборы.

В кабинете за Ивана принялись трое

– две женщины и один мужчина, все в белом.

Первым долгом Ивана отвели в уголок, за столик,

с явною целью кое-что у него повыспросить.

Иван стал обдумывать положение.

Перед ним было три пути. Чрезвычайно соблазнял первый:

кинуться на эти лампы и замысловатые вещицы,

и всех их к чертовой бабушке перебить и таким

образом выразить свой протест за то,

что он задержан зря. Но сегодняшний Иван уже значительно

отличался от Ивана вчерашнего,

и первый путь показался ему сомнительным: чего доброго, они

укоренятся в мысли, что он буйный сумасшедший.

Поэтому первый путь Иван отринул.

Был второй: немедленно начать повествование

о консультанте и Понтии Пилате.

Однако вчерашний опыт показал, что этому

рассказу не верят или понимают его как-то извращенно.

Поэтому Иван и от этого пути отказался,

решив избрать третий: замкнуться в гордом молчании.

Полностью этого осуществить не удалось и,

волей-неволей, пришлось отвечать, хоть и скупо и хмуро,

на целый ряд вопросов.

И у Ивана выспросили решительно всё насчёт

его прошлой жизни, вплоть до того, когда и как он

болел скарлатиною, лет пятнадцать тому назад.

Исписав за Иваном целую страницу, перевернули её,

и женщина в белом перешла к расспросам о

родственниках Ивана.

Началась какая-то канитель:

кто умер, когда да отчего, не пил ли, не болел ли

венерическими болезнями, и все в таком же роде.

В заключение попросили рассказать о

вчерашнем происшествии на Патриарших прудах,

но очень не приставали,

сообщению о Понтии Пилате не удивлялись.

Тут женщина уступила Ивана мужчине,

и тот взялся за него по-иному и ни о чем уже не расспрашивал.

Он измерил температуру Иванова тела,

посчитал пульс, посмотрел Ивану в глаза,

светя в них какою-то лампой.

Затем на помощь мужчине пришла другая женщина,

и Ивана кололи, но не больно, чем-то в спину, рисовали

у него ручкой молоточка какие-то знаки на коже груди,

стучали молоточками по коленям, отчего ноги Ивана

подпрыгивали, кололи палец и брали из него кровь,

кололи в локтевом сгибе, надевали на руки какие-то

резиновые браслеты...

Иван только горько усмехался про себя и

размышлял о том, как все это глупо и странно получилось.

Подумать только! Хотел предупредить всех

об опасности, грозящей от неизвестного консультанта,

собирался его изловить, а добился только

того, что попал в какой-то таинственный кабинет затем,

чтобы рассказывать всякую чушь про дядю Федора,

пившего в Вологде запоем. Нестерпимо глупо!

Наконец Ивана отпустили.

Он был препровожден обратно в свою комнату,

где получил чашку кофе,

два яйца в смятку и белый хлеб с маслом.

Съев и выпив всё предложенное, Иван решил дожидаться

кого-то главного в этом учреждении и уж у

этого главного добиться и внимания к себе,

и справедливости. И он дождался его,

и очень скоро после своего завтрака. Неожиданно открылась

дверь в комнату Ивана, и в неё вошло множество народа

в белых халатах. Впереди всех шёл тщательно,

по-актерски обритый человек лет сорока пяти,

с приятными, но очень пронзительными глазами и

вежливыми манерами.

Вся свита оказывала ему знаки внимания

и уважения, и вход его получился поэтому

очень торжественным. «Как Понтий Пилат!»

– подумалось Ивану.

Да, это был, несомненно, главный.

Он сел на табурет, а все остались стоять.

– Доктор Стравинский,

– представился усевшийся Ивану и поглядел на

него дружелюбно.

– Вот, Александр Николаевич,

– негромко сказал кто-то в опрятной бородке

и подал главному кругом исписанный Иванов лист.

«Целое дело сшили!» – подумал Иван.

А главный привычными глазами пробежал лист, пробормотал:

«Угу, угу...»

И обменялся с окружающими несколькими фразами на

малоизвестном языке.

«И по-латыни, как Пилат, говорит...»

– печально подумал Иван.

Тут одно слово заставило его вздрогнуть,

и это было слово «шизофрения»

– увы, уже вчера произнесенное проклятым

иностранцем на Патриарших прудах,

а сегодня повторенное здесь профессором Стравинским.

«И ведь это знал!»

– тревожно подумал Иван.

Главный, по-видимому, поставил себе за правило

соглашаться со всем и радоваться всему,

что бы ни говорили ему окружающие, и выражать это словами

«Славно, славно...».

– Славно! – сказал Стравинский, возвращая кому-то лист,

и обратился к Ивану:

– Вы – поэт?

– Поэт, – мрачно ответил Иван

и впервые вдруг почувствовал какое-то необъяснимое

отвращение к поэзии,

и вспомнившиеся ему тут же собственные его стихи

показались почему-то неприятными.

Морща лицо, он, в свою очередь, спросил у Стравинского:

– Вы – профессор?

На это Стравинский предупредительно-вежливо

наклонил голову.

– И вы – здесь главный? – продолжал Иван.

Стравинский и на это поклонился.

– Мне с вами нужно поговорить,

– многозначительно сказал Иван Николаевич.

– Я для этого и пришел, – отозвался Стравинский.

– Дело вот в чем, – начал Иван, чувствуя, что настал его час,

– меня в сумасшедшие вырядили, никто не желает

меня слушать!..

– О нет, мы выслушаем вас очень внимательно,

– серьезно и успокоительно сказал Стравинский,

– и в сумасшедшие вас рядить ни в коем случае не позволим.

– Так слушайте же:

вчера вечером я на Патриарших прудах встретился

с таинственною личностью, иностранцем не иностранцем,

который заранее знал о смерти Берлиоза

и лично видел Понтия Пилата.

Свита безмолвно и не шевелясь слушала поэта.

– Пилата? Пилат, это – который жил при Иисусе Христе?

– щурясь на Ивана, спросил Стравинский.

– Тот самый.

– Ага, – сказал Стравинский,

– а этот Берлиоз погиб под трамваем?

– Вот же именно его вчера при мне и зарезало трамваем

на Патриарших, причем этот самый загадочный гражданин...

– Знакомый Понтия Пилата? – спросил Стравинский,

очевидно, отличавшийся большой понятливостью.

– Именно он, – подтвердил Иван, изучая Стравинского,

– так вот он сказал заранее,

что Аннушка разлила подсолнечное масло...

А он и поскользнулся как раз на этом месте!

Как вам это понравится?

– многозначительно осведомился Иван,

надеясь произвести большой эффект своими словами.

Но эффекта не последовало,

и Стравинский очень просто задал следующий вопрос:

– А кто же эта Аннушка?

Этот вопрос немного расстроил Ивана, лицо его передернуло.

– Аннушка здесь совершенно не важна,

– проговорил он, нервничая, – черт ее знает, кто она такая.

Просто дура какая-то с Садовой.

А важно то, что он заранее, понимаете ли, заранее знал о

подсолнечном масле! Вы меня понимаете?

– Отлично понимаю, – серьезно ответил Стравинский и,

коснувшись колена поэта, добавил:

– Не волнуйтесь и продолжайте.

– Продолжаю, – сказал Иван, стараясь попасть в тон

Стравинскому и зная уже по горькому опыту,

что лишь спокойствие поможет ему,

– так вот, этот страшный тип, а он врёт, что он консультант,

обладает какою-то необыкновенной силой...

Например, за ним погонишься, а догнать его нет

возможности. А с ним еще парочка,

и тоже хороша, но в своем роде: какой-то длинный в битых

стеклах и, кроме того, невероятных размеров кот,

самостоятельно ездящий в трамвае.

Кроме того, – никем не перебиваемый Иван говорил все с

большим жаром и убедительностью,

– он лично был на балконе у Понтия Пилата,

в чем нет никакого сомнения. Ведь это что же такое? А?

Его надо немедленно арестовать, иначе он натворит

неописуемых бед.

– Так вот вы и добиваетесь, чтобы его арестовали?

Правильно я вас понял? – спросил Стравинский.

«Он умен, – подумал Иван,

– надо признаться, что среди интеллигентов

тоже попадаются на редкость умные.

Этого отрицать нельзя!» – и ответил:

– Совершенно правильно! И как же не добиваться,

вы подумайте сами!

А между тем меня силою задержали здесь,

тычут в глаза лампой, в ванне купают,

про дядю Федю чего-то расспрашивают!..

А его уж давно на свете нет! Я требую, чтобы меня

немедленно выпустили.

– Ну что же, славно, славно! – отозвался Стравинский,

– вот все и выяснилось. Действительно, какой же смысл

задерживать в лечебнице человека здорового? Хорошо-с.

Я вас немедленно же выпишу отсюда, если вы мне скажете,

что вы нормальны. Не докажете, а только скажете.

Итак, вы нормальны?

Тут наступила полная тишина, и толстая женщина,

утром ухаживавшая за Иваном, благоговейно поглядела

на профессора, а Иван еще раз подумал: «Положительно умён».

Предложение профессора ему очень понравилось,

однако прежде чем ответить, он очень и очень

подумал, морща лоб, и, наконец, сказал твердо:

– Я – нормален.

– Ну вот и славно, – облегченно воскликнул Стравинский,

– а если так, то давайте рассуждать логически.

Возьмем ваш вчерашний день,

– тут он повернулся, и ему немедленно подали иванов лист.

– В поисках неизвестного человека, который

отрекомендовался вам как знакомый Понтия Пилата,

вы вчера произвели следующие действия,

– тут Стравинский стал загибать длинные пальцы,

поглядывая то в лист, то на Ивана,

– повесили на грудь иконку. Было?

– Было, – хмуро согласился Иван.

– Сорвались с забора, повредили лицо? Так? Явились в ресторан

с зажженной свечой в руке, в одном белье и

в ресторане побили кого-то. Привезли вас сюда

связанным. Попав сюда, вы звонили в милицию

и просили прислать пулеметы. Затем сделали попытку

выброситься из окна. Так?

Спрашивается: возможно ли, действуя таким образом,

кого-либо поймать или арестовать?

И если вы человек нормальный, то вы сами ответите:

никоим образом. Вы желаете уйти отсюда? Извольте-с.

Но позвольте вас спросить, куда вы направитесь отсюда?

– Конечно, в милицию, – ответил Иван уже не так твердо

и немного теряясь под взглядом профессора.

– Непосредственно отсюда?

– Угу.

– А на квартиру к себе не заедёте?

– быстро спросил Стравинский.

– Да некогда тут заезжать!

Пока я по квартирам буду разъезжать, он улизнет!

– Так. А что же вы скажете в милиции в первую очередь?

– Про Понтия Пилата, – ответил Иван Николаевич,

и глаза его подернулись сумрачной дымкой.

– Ну, вот и славно!

– воскликнул покоренный Стравинский

и, обратившись к тому, что был с бородкой,

приказал: – Федор Васильевич, выпишите,

пожалуйста, гражданина Бездомного в город.

Но эту комнату не занимать,

постельное белье можно не менять.

Через два часа гражданин Бездомный опять будет здесь.

Ну что же, – обратился он к поэту,

– успеха я вам желать не буду, потому что в успех

этот ни на йоту не верю.

До скорого свидания! – и он встал, а свита его шевельнулась.

– На каком основании я опять буду здесь?

– тревожно спросил Иван.

Стравинский как будто ждал этого вопроса,

немедленно уселся опять и заговорил:

– На том основании, что, как только вы явитесь в

кальсонах в милицию и скажете, что виделись

с человеком, лично знавшим Понтия Пилата,

– как моментально вас привезут сюда, и вы снова

окажетесь в этой же самой комнате.

– При чем здесь кальсоны?

– растерянно оглядываясь, спросил Иван.

– Главным образом Понтий Пилат.

Но и кальсоны также.

Ведь казенное же белье мы с вас снимем и

выдадим вам ваше одеяние.

А доставлены вы были к нам в кальсонах.

А между тем на квартиру к себе вы заехать отнюдь не собирались,

хоть я и намекнул вам на это. Далее последует Пилат...

И дело готово! Тут что-то странное случилось с

Иваном Николаевичем. Его воля как будто раскололась,

и он почувствовал, что слаб, что нуждается в совете.

– Так что же делать? – спросил он на этот раз уже робко.

– Ну вот и славно! – отозвался Стравинский,

– это резоннейший вопрос. Теперь я скажу вам, что,

собственно, с вами произошло.

Вчера кто-то вас сильно напугал и расстроил рассказом

про Понтия Пилата и прочими вещами.

И вот вы, разнервничавшийся, издерганный человек, пошли по

городу, рассказывая про Понтия Пилата.

Совершенно естественно, что вас принимают за

сумасшедшего. Ваше спасение сейчас только в одном

– в полном покое. И вам непременно нужно остаться здесь.

– Но его необходимо поймать! – уже моляще воскликнул Иван.

– Хорошо-с, но самому-то зачем же бегать?

Изложите на бумаге все ваши подозрения и обвинения

против этого человека.

Ничего нет проще, как переслать ваше заявление куда следует,

и если, как вы полагаете, мы имеем дело с преступником,

всё это выяснится очень скоро. Но, только одно условие:

не напрягайте головы и старайтесь поменьше думать

о Понтии Пилате.

Мало ли чего можно рассказать! Не всему надо верить.

– Понял! – решительно заявил Иван,

– прошу выдать мне бумагу и перо.

– Выдайте бумагу и коротенький карандаш,

– приказал Стравинский толстой женщине,

а Ивану сказал так:

– Но сегодня советую не писать.

– Нет, нет, сегодня же, непременно сегодня,

– встревоженно вскричал Иван.

– Ну хорошо. Только не напрягайте мозг.

Не выйдет сегодня, выйдет завтра.

– Он уйдет!

– О нет, – уверенно возразил Стравинский,

– он никуда не уйдет, ручаюсь вам. И помните,

что здесь у нас вам всемерно помогут,

а без этого у вас ничего не выйдет.

Вы меня слышите?

– вдруг многозначительно спросил Стравинский

и завладел обеими руками Ивана Николаевича.

Взяв их в свои, он долго, в упор глядя в глаза Ивану, повторял:

– Вам здесь помогут... Вы слышите меня?..

Вам здесь помогут... вам здесь помогут...

Вы получите облегчение.

Здесь тихо, все спокойно. Вам здесь помогут...

Иван Николаевич неожиданно зевнул,

выражение лица его смягчилось.

– Да, да, – тихо сказал он.

– Ну вот и славно!

– по своему обыкновению заключил беседу Стравинский

и поднялся,

– до свиданья! – он пожал руку Ивану и,

уже выходя, повернулся к тому, что был с бородкой, и сказал:

– Да, а кислород попробуйте... и ванны.

Через несколько мгновений перед Иваном не было

ни Стравинского, ни свиты.

За сеткой в окне, в полуденном солнце,

красовался радостный

и весенний бор на другом берегу реки,

а поближе сверкала река.

ПРОДОЛЖЕНИЕ НА САЙТЕ ФЕНИКС

Глава 9 Коровьевские штуки

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений