главная сайта феникс
 
вопросы  
 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

НЕХОРОШАЯ КВАРТИРКА

 

Если бы в следующее утро
Степе Лиходееву сказали  бы так:

« Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь»!

 

Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом:

« Расстреливайте, делайте  со мною, что хотите, но я не встану».

Не то, что встать, – ему казалось, что он не может открыть глаз,

потому что, если он только это сделает, сверкнет молния

и голову его тут же разнесёт на куски.

В этой голове гудел тяжелый колокол,

между глазными яблоками и закрытыми веками

проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком,

и в довершение всего тошнило,

причём казалось, что тошнота  эта

связана со звуками какого-то назойливого патефона.

Стёпа старался что-то припомнить,

но припоминалось только одно

– что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке 

и  пытался поцеловать какую-то даму,

причеё обещал  ей, что на другой день,

и ровно в полдень, придёт к ней в гости.

Дама от этого отказывалась, говоря:

«Нет, нет, меня не будет дома»!

– а Степа упорно настаивал на своем:

«А я вот возьму да и приду»!

Ни какая это была дама, ни  который сейчас час, ни какое число,

ни какого месяца

– Степа решительно не знал и, что хуже всего,

не мог понять, где он  находится.

Он  постарался выяснить хотя бы последнее

и для этого разлепил слипшиеся  веки левого глаза.

В полутьме что-то тускло отсвечивало.

Стёпа, наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь

у себя на кровати, то  есть на бывшей ювелиршиной кровати,

в спальне. Тут ему так ударило в голову,

что он закрыл глаз и застонал.

Объяснимся:

Степа  Лиходеев, директор театра Варьете,

очнулся утром у себя в той самой квартире,

которую он занимал пополам с покойным Берлиозом,

в большом шестиэтажном доме,

покоем расположенном на Садовой улице.

Надо сказать, что квартира эта – № 50

– давно уже пользовалась если

не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией.

Еще два года тому назад владелицей её

была вдова ювелира де Фужере.

Анна  Францевна де Фужере,

пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама.

Три комнаты из пяти она сдавала жильцам:

одному, фамилия, которого, была, кажется, Беломут,

и другому – с утраченной фамилией.

И вот два   года тому назад начались в квартире

необъяснимые происшествия:

из этой квартиры люди начали бесследно исчезать.

Однажды в выходной день

явился в квартиру милиционер,

вызвал в переднюю второго  жильца

(фамилия  которого утратилась)

и сказал, что того просят на минутку  зайти

в отделение милиции в чём-то расписаться.

Жилец приказал Анфисе,

преданной и давней домашней работнице

Анны Францевны, сказать, в случае если ему будут звонить,

что он вернется через десять минут,

и ушёл вместе с корректным милиционером в белых перчатках.

Но не вернулся он не только через

десять минут, а вообще никогда не вернулся.

Удивительнее всего то, что,

очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.

Набожная, а откровеннее сказать – суеверная,

Анфиса так напрямик и заявила

очень расстроенной Анне Францевне,

что это колдовство и что она прекрасно знает,

кто утащил и жильца и милиционера,

только к ночи не хочет говорить.

Ну, а колдовству, как известно, стоит  только начаться,

а там уж его ничем не остановишь.

Второй  жилец  исчез, помнится, в понедельник,

а в среду как сквозь землю провалился  Беломут,

но, правда, при других обстоятельствах.

Утром за ним заехала, как обычно, машина,

чтобы отвезти его на службу,  и  отвезла, 

но  назад  никого  не  привезла

и  сама  больше  не вернулась.

Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию.

Но, увы, и то и другое было непродолжительно.

В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи,

на которую Анна  Францевна  почему-то  спешно  поехала, 

она не  застала  уже гражданки Беломут в  квартире. 

Но этого  мало: двери обеих  комнат, которые  занимали

супруги Беломут, оказались запечатанными.

Два  дня  прошли кое-как.

На  третий же день  страдавшая  все это время бессонницей 

Анна  Францевна опять-таки  спешно уехала  на дачу...

Нужно  ли говорить, что она не вернулась!

Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю,

легла спать во втором  часу ночи.

Что  с ней  было дальше,  неизвестно, 

но  рассказывали жильцы  других квартир,

что будто бы в № 50-м

всю ночь  слышались какие-то стуки

и будто бы до утра  в окнах  горел электрический  свет.

Утром  выяснилось, что и Анфисы нет!

Об исчезнувших и о проклятой квартире 

долго в доме рассказывали всякие легенды,

вроде того,  например,

что  эта  сухая и  набожная Анфиса  будто бы

носила на  своей иссохшей 

груди  в замшевом  мешочке двадцать пять  крупных

бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне.

Что  будто бы в дровяном сарае на той самой даче, 

куда спешно ездила Анна  Францевна,

обнаружились сами собой какие-то  несметные  сокровища 

в виде  тех же бриллиантов,

а  также золотых денег царской чеканки... 

И прочее в этом  же роде.

Ну, чего не знаем, за то не ручаемся.

Как бы то  ни  было, 

квартира  простояла  пустой и запечатанной

только неделю, а затем в нее вселились

– покойный Берлиоз с  супругой

и этот самый Степа тоже с супругой.

Совершенно естественно,

что, как  только они попали в окаянную квартиру,

и у них началось черт знает что.

Именно, в течение одного месяца  пропали  обе супруги. 

Но эти не  бесследно. 

Про супругу Берлиоза рассказывали,

что будто бы ее видели в Харькове

с каким-то балетмейстером,

а супруга Степы якобы  обнаружилась на  Божедомке,

где,  как болтали, директор Варьете,  

используя   свои  бесчисленные  знакомства, 

ухитрился  добыть  ей комнату, но с одним условием,

чтобы духу ее не было на Садовой улице...

Итак, Степа застонал.

Он хотел позвать домработницу Груню

и потребовать у  нее пирамидону, 

но  все-таки сумел  сообразить, что  это глупости...

Что никакого  пирамидону у  Груни,  конечно,  нету. 

Пытался  позвать  на помощь Берлиоза, дважды простонал: 

"Миша...  Миша...",  но,  как  сами  понимаете, ответа не получил.

В квартире стояла полнейшая тишина.

Пошевелив пальцами ног, Степа догадался,

что лежит в носках,

трясущейся рукою  провел  по  бедру, 

чтобы  определить,  в  брюках  он  или  нет,

и не определил.

Наконец, видя, что  он брошен и  одинок, 

что некому ему помочь, 

решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило.

Степа разлепил склеенные  веки и увидел,

что отражается в трюмо в  виде человека с торчащими 

в  разные стороны волосами,

с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией,

с заплывшими глазами, в  грязной сорочке с воротником

и галстуком, в кальсонах и в носках.

Таким он  увидел себя в трюмо, 

а рядом с зеркалом  увидел неизвестного человека,

одетого в черное и в черном берете.

Стёпа сел  на кровать и сколько мог

вытаращил налитые кровью  глаза  на неизвестного.

Молчание нарушил этот  неизвестный,

произнеся низким, тяжелым голосом и с иностранным акцентом

следующие слова:

– Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!

Произошла пауза,

после  которой, сделав над  собой страшнейшее  усилие,

Степа выговорил:

– Что вам угодно? 

– и сам поразился, не  узнав своего  голоса.

Слово "что" он  произнес дискантом,

"вам"  – басом,

а  "угодно" у него  совсем не вышло.

Незнакомец дружелюбно усмехнулся,

вынул большие золотые часы

с алмазным треугольником на крышке,

позвонил одиннадцать раз и сказал:

– Одиннадцать!

И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения,

ибо вы назначили мне быть у вас в десять.

Вот и я!

Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:

– Извините...

–  надел их и  хрипло спросил:

– Скажите,  пожалуйста, вашу фамилию?

Говорить ему было трудно.

При каждом слове

кто-то втыкал  ему иголку  в мозг, причиняя адскую боль.

– Как? Вы и фамилию мою забыли?

– тут неизвестный улыбнулся.

–  Простите...

–  прохрипел  Степа, чувствуя, что похмелье 

дарит его новым симптомом:

ему  показалось, что пол возле кровати ушел  куда-то

и  что сию минуту он головой вниз полетит

к чертовой матери в преисподнюю.

– Дорогой  Степан Богданович,

–  заговорил посетитель,  проницательно улыбаясь, 

–  никакой  пирамидон вам  не поможет.

Следуйте  старому мудрому правилу,

– лечить подобное  подобным.

Единственно, что вернет  вас к жизни,

это две стопки водки с острой и горячей закуской.

Степа был хитрым  человеком и, как ни был болен,

сообразил, что  раз уж его застали в таком виде,

нужно признаваться во всем.

– Откровенно  сказать...

– начал  он, еле ворочая языком,

– вчера  я немножко...

– Ни слова больше!

– ответил визитер и отъехал с креслом в сторону.

Стёпа,  тараща  глаза,  увидел,

что  на  маленьком  столике  сервирован поднос,

на коем имеется нарезанный белый хлеб,

паюсная икра в вазочке,

белые маринованные  грибы на тарелочке, 

что-то в  кастрюльке

и, наконец,  водка в объемистом ювелиршином  графинчике.

Особенно  поразило  Степу то, что графин запотел  от   холода. 

Впрочем,   это  было   понятно 

–  он  помещался   в полоскательнице, набитой льдом.

Накрыто, словом, было чисто, умело.

Незнакомец не дал Степиному изумлению

развиться  до степени болезненной

и ловко налил ему полстопки водки.

– А вы?

– пискнул Степа.

– С удовольствием!

Прыгающей рукой поднес Степа  стопку к устам,

а незнакомец  одним духом

проглотил содержимое своей стопки. 

Прожевывая кусок  икры,

Степа выдавил из себя слова:

– А вы что же... закусить?

–  Благодарствуйте,  я не закусываю никогда,

–  ответил незнакомец  и налил по второй.

Открыли кастрюлю – в ней оказались сосиски в томате.

И  вот проклятая зелень  перед глазами  растаяла, 

стали выговариваться слова, и, главное,

Степа кое-что  припомнил.

Именно, что дело вчера было  на Сходне, 

на даче у автора скетчей Хустова, 

куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе.

Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор 

у "Метрополя", был еще при  этом

какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. 

Да, да, да, это было на даче!

Еще, помнится,  выли собаки от этого патефона.

Вот только дама, которую Степа хотел поцеловать,

осталась неразъясненной... черт ее знает, кто она...

кажется, в радио служит, а может быть, и нет.

Вчерашний день, таким образом,  помаленьку высветлялся,

но Степу сейчас

гораздо более интересовал день сегодняшний 

и,  в частности,  появление в спальне  неизвестного,

да  еще с закуской и  водкой.

Вот что недурно было бы разъяснить!

– Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?

Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.

–  Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн!

Помилуйте, да разве это можно делать!

–  Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами,

–  заискивающе сказал Степа.

– О, конечно, конечно! 

Но за Хустова я, само  собой 

разумеется, не ручаюсь.

– А вы разве знаете Хустова?

–  Вчера  в  кабинете  у  вас 

видел  этого  индивидуума  мельком, 

но достаточно  одного  беглого взгляда  на  его лицо,

чтобы  понять,  что он – сволочь, склочник, приспособленец

и подхалим. « Совершенно верно!»

– подумал Степа, пораженный таким верным, точным

и кратким определением Хустова.

Да, вчерашний день лепился из кусочков,

но все-таки тревога не покидала

директора Варьете. Дело  в том, что в этом вчерашнем  дне зияла 

преогромная

черная дыра. Вот этого самого незнакомца в  берете, воля ваша,

Степа в своем

кабинете вчера никак не видал.

– Профессор черной магии Воланд, – веско сказал визитер, видя

Степины затруднения, и рассказал все по порядку.

Вчера днем он приехал из-за границы в Москву,

немедленно явился к Степе

и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил

в московскую  областную зрелищную  комиссию 

и вопрос этот  согласовал

(Степа  побледнел и  заморгал глазами), 

подписал  с профессором Воландом  контракт 

на  семь  выступлений

(Степа  открыл рот), 

условился,  что  Воланд  придет  к нему  для уточнения

деталей в десять часов утра сегодня...

Вот Воланд и пришел!

Придя, был встречен домработницей  Груней,

которая объяснила,  что сама она только что пришла,

что она приходящая, что Берлиоза дома нет,

а что если визитёр желает видеть  Степана  Богдановича,

то пусть идет  к нему в спальню сам. 

Степан Богданович так крепко  спит,

что  разбудить его она не берется.

Увидев, в каком состоянии Степан Богданович,

артист послал Груню в ближайший гастроном за водкой

и закуской, в аптеку за льдом и...

–  Позвольте с  вами  рассчитаться,

– проскулил  убитый Степа  и стал искать бумажник.

– О, какой вздор!

–  воскликнул гастролер и слушать ничего больше  не захотел.

Итак, водка и закуска  стали понятны, 

и все же на Степу  было жалко взглянуть: 

он решительно  не  помнил ничего  о контракте

и, хоть убейте, не видел вчера этого Воланда.

Да, Хустов был, а Воланда не было.

– Разрешите взглянуть на контракт,

– тихо попросил Степа.

- Пожалуйста, пожалуйста...

Степа взглянул  на бумагу  и закоченел. 

Все было на месте. 

Во-первых,

собственноручная  Степина  залихватская  подпись! 

Косая надпись сбоку рукою финдиректора Римского 

с разрешением выдать артисту Воланду

в счёт следуемых ему за семь выступлений

тридцати пяти тысяч рублей десять тысяч  рублей.

Более того:

тут же  расписка Воланда

в том, что он эти  десять тысяч уже получил!

« Что  же  это такое?!» 

–  подумал несчастный  Степа, и голова  у него закружилась.

Начинаются  зловещие провалы в  памяти?!

Но,  само собою, после того, как контракт был  предъявлен,

дальнейшие выражения  удивления  были бы просто неприличны.

Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и,

как был  в носках, побежал  в  переднюю к  телефону.

По  дороге он крикнул в направлении кухни:

– Груня! Но никто  не  отозвался.

Тут он взглянул  на  дверь в кабинет Берлиоза,

бывшую рядом с передней,

и тут, как говорится, остолбенел.

На ручке двери он разглядел

огромнейшую сургучную печать на веревке.

"Здравствуйте! – рявкнул кто-то в  голове у Степы. 

–  Этого  еще  недоставало!"

И тут Степины мысли побежали 

уже по  двойному  рельсовому пути, 

но, как всегда бывает во время катастрофы,

в одну сторону и вообще черт знает куда. 

Головную Степину кашу трудно даже передать.

Тут и  чертовщина с черным беретом, холодной  водкой

и невероятным контрактом,

- а  тут еще ко всему этому, не угодно ли,

и печать на  двери!

То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то  натворил, 

– не поверит, ей-ей, не поверит!

Однако печать, вот она! Да-с...

И тут закопошились в  мозгу у Степы

какие-то неприятнейшие  мыслишки  о статье, 

которую,  как  назло, недавно  он всучил

Михаилу Александровичу для напечатания в журнале.

И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная,

и деньги-то маленькие...

Немедленно  вслед за  воспоминанием о статье 

прилетело  воспоминание о каком-то сомнительном  разговоре, 

происходившем,  как  помнится, 

двадцать четвертого апреля вечером  тут же, в столовой,

когда Степа ужинал с Михаилом Александровичем. 

То  есть,  конечно,

в полном смысле слова  разговор этот

сомнительным назвать нельзя

(не пошел бы Степа  на  такой разговор), 

но это был разговор  на какую-то ненужную тему.

Совершенно свободно можно было  бы, граждане,

его  и не  затевать.  До печати, нет  сомнений, 

разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком,

но вот после печати...

« Ах, Берлиоз, Берлиоз!  – вскипало в голове у  Степы. 

– Ведь  это  в голову не лезет!»

Но горевать  долго не  приходилось, 

и  Степа набрал номер 

в кабинете финдиректора Варьете Римского. 

Положение Степы было щекотливое: 

во-первых,

иностранец мог обидеться 

на то, что Степа проверяет его после того, как был

показан контракт,

да и с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно.

В самом деле,

ведь  не спросишь  его так:

"Скажите, заключал ли я вчера

 с профессором черной магии  контракт 

на тридцать пять тысяч рублей?" 

Так спрашивать не годится!

– Да! – послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.

– Здравствуйте, Григорий Данилович,

–  тихо заговорил Степа, 

–  это Лиходеев.

Вот  какое дело... гм... гм...  у  меня  сидит этот...

э... артист Воланд...

Так вот... я хотел спросить,

как насчет сегодняшнего вечера?..

– Ах,  черный маг?  –  отозвался в  трубке Римский, 

–  афиши сейчас будут.

– Ага,

– слабым голосом сказал Степа,

– ну, пока...

– А вы скоро придёте?

– спросил Римский.

–  Через полчаса,

– ответил  Степа  и, повесив  трубку, 

сжал горячую голову  руками. 

Ах,  какая выходила  скверная штука!

Что же это  с памятью, граждане? А?

Однако дольше задерживаться  в  передней  было неудобно,

и Степа тут же составил план:  всеми мерами скрыть свою

невероятную забывчивость, а  сейчас

первым  долгом хитро  выспросить  у иностранца, 

что он, собственно, намерен

сегодня показывать во вверенном Степе Варьете?

Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале,

помещавшемся в  передней,

давно  не  вытираемом  ленивой Груней,

отчетливо  увидел какого-то странного

субъекта  –  длинного,  как жердь,  и в пенсне (ах, если бы здесь был  Иван

Николаевич! Он  узнал бы этого субъекта  сразу!).  А тот отразился  и тотчас

пропал.  Степа  в  тревоге поглубже  заглянул  в переднюю,  и  вторично  его

качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал.

У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся.

"Что  же это такое? – подумал он,

– уж не схожу  ли я с ума? Откуда ж

эти отражения?!" – он заглянул в переднюю и испуганно закричал:

– Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще с ним??

–  Не беспокойтесь,  Степан  Богданович, –  отозвался  голос,  но  не

Грунин, а гостя из спальни, – кот этот мой. Не нервничайте.  А Груни нет, я

услал ее  в Воронеж, на родину, так как она  жаловалась, что вы давно уже не

даете ей отпуска. Слова эти были настолько неожиданными

и нелепыми,  что Степа решил, что

ослышался. В полном смятении он

рысцой побежал в спальню и застыл на пороге.

Волосы его шевельнулись, и на лбу

появилась россыпь мелкого пота.

Гость  пребывал в спальне уже не один,  а  в компании.

Во втором кресле

сидел тот самый тип,  что померещился  в передней. Теперь он был ясно виден:

усы-перышки, стеклышко  пенсне  поблескивает, 

а другого  стёклышка  нет. Но

оказались  в спальне вещи и похуже:  на 

ювелиршином пуфе в  развязной  позе

развалился некто  третий,

именно – жутких размеров  черный  кот  со стопкой

водки  в одной лапе и вилкой,

на которую он успел поддеть маринованный гриб,

в другой. Свет, и  так слабый в спальне, 

и вовсе начал  меркнуть в глазах Степы.

"Вот  как,  оказывается, сходят  с  ума!" 

–  подумал  он  и  ухватился  за притолоку.

–  Я вижу,  вы  немного  удивлены,  дражайший  Степан  Богданович? 

– осведомился Воланд  у  лязгающего  зубами Степы,

–  а  между тем удивляться

нечему. Это моя свита. Тут кот выпил водки,

и Степина рука поползла по притолоке вниз.

– И свита эта требует места, –  продолжал  Воланд,

– так что кое-кто

из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется,

что этот лишний – именно вы!

–  Они,  они!  –  козлиным   голосом  запел  длинный   клетчатый,  во

множественном числе  говоря  о Степе,

– вообще они в последнее время  жутко

свинячат.   Пьянствуют,  

вступают  в  связи  с  женщинами,  используя  свое

положение, ни  черта не  делают,

да и  делать  ничего не  могут,  потому что

ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!

– Машину зря гоняет казенную! – наябедничал и кот, жуя гриб.

И тут  случилось  четвертое, и  последнее,  явление  в  квартире, когда

Степа, совсем уже сползший на пол,

ослабевшей рукой царапал притолоку.

Прямо  из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий,

в котелке на голове  и 

с торчащим изо рта  клыком, безобразящим  и без того

невиданно мерзкую физиономию.

И при этом еще огненно-рыжий.

–  Я, – вступил в разговор этот новый, –  вообще  не понимаю, как он

попал  в  директора, – рыжий  гнусавил все больше и  больше,

– он такой же директор, как я архиерей!

– Ты не похож на архиерея, Азазелло, 

– заметил кот,  накладывая себе сосисок на тарелку.

–  Я это  и  говорю, 

–  прогнусил рыжий  и, повернувшись  к Воланду,

добавил  почтительно:

–  Разрешите,  мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?

– Брысь!! – вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.

И тогда спальня  завертелась вокруг Степы,  и  он ударился о  притолоку

головой и, теряя сознание, подумал: "Я умираю..."

Но  он  не умер. Открыв слегка глаза,

он увидел себя сидящим на  чем-то каменном. Вокруг него

что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза,

он увидел, что шумит  море, и  что даже

больше  того,  – волна  покачивается у самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце

мола, и что под ним голубое сверкающее море,

а сзади – красивый город на горах.

Не зная, как поступают в таких случаях,  Степа  поднялся на  трясущиеся ноги и пошел по молу к берегу.

На молу  стоял  какой-то  человек,  курил, плевал  в море.  На Степу он поглядел дикими глазами и

перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку:

стал на колени перед

неизвестным курильщиком и произнес:

– Умоляю, скажите, какой это город?

– Однако! – сказал бездушный курильщик.

–  Я не пьян,  –  хрипло  ответил Степа, – я болен,

со  мной  что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?..

– Ну, Ялта...

Степа тихо вздохнул, повалился  на бок,  головою  стукнулся  о нагретыйкамень мола.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ НА САЙТЕ ФЕНИКС

Глава 8 Поединок между профессором и поэтом

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений