Fenykc Лит-Ра

Михаил Булгаков

МАСТЕР И МАРГАРИТА

ГЛАВА 7

НЕХОРОШАЯ КВАРТИРКА

Если бы в следующее утро
Степе Лиходееву сказали  бы так:

« Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь»!

 

Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом:

« Расстреливайте, делайте  со мною, что хотите, но я не встану».

Не то, что встать, – ему казалось, что он не может открыть глаз, потому что, если он только это сделает, сверкнет молния и голову его тут же разнесёт на куски. В этой голове гудел тяжелый колокол, между глазными яблоками и закрытыми веками проплывали коричневые пятна с огненно-зеленым ободком, и в довершение всего тошнило, причём казалось, что тошнота  эта связана со звуками какого-то назойливого патефона. Стёпа старался что-то припомнить, но припоминалось только одно – что, кажется, вчера и неизвестно где он стоял с салфеткой в руке и пытался поцеловать какую-то даму, причем обещал  ей, что на другой день, и ровно в полдень, придёт к ней в гости. Дама от этого отказывалась, говоря: «Нет, нет, меня не будет дома»! – а Степа упорно настаивал на своем: «А я вот возьму да и приду»! Ни какая это была дама, ни  который сейчас час, ни какое число, ни какого месяца – Степа решительно не знал и, что хуже всего, не мог понять, где он  находится. Он  постарался выяснить хотя бы последнее и для этого разлепил слипшиеся  веки левого глаза. В полутьме что-то тускло отсвечивало. Стёпа, наконец узнал трюмо и понял, что он лежит навзничь у себя на кровати, то  есть на бывшей ювелиршиной кровати, в спальне. Тут ему так ударило в голову, что он закрыл глаз и застонал.

Объяснимся:

Степа  Лиходеев, директор театра Варьете, очнулся утром у себя в той самой квартире, которую он занимал пополам с покойным Берлиозом, в большом шестиэтажном доме, покоем расположенном на Садовой улице. Надо сказать, что квартира эта – № 50 – давно уже пользовалась если не плохой, то, во всяком случае, странной репутацией.

Ещё два года тому назад владелицей её была вдова ювелира де Фужере. Анна  Францевна де Фужере, пятидесятилетняя почтенная и очень деловая дама. Три комнаты из пяти она сдавала жильцам: одному, фамилия, которого, была, кажется, Беломут, и другому – с утраченной фамилией.

И вот два года тому назад начались в квартире необъяснимые происшествия: из этой квартиры люди начали бесследно исчезать. Однажды в выходной день явился в квартиру милиционер, вызвал в переднюю второго жильца (фамилия которого утратилась) и сказал, что того просят на минутку зайти в отделение милиции в чём-то расписаться. Жилец приказал Анфисе, преданной и давней домашней работнице Анны Францевны, сказать, в случае если ему будут звонить, что он вернется через десять минут, и ушёл вместе с корректным милиционером в белых перчатках. Но не вернулся он не только через десять минут, а вообще никогда не вернулся. Удивительнее всего то, что, очевидно, с ним вместе исчез и милиционер.Набожная, а откровеннее сказать – суеверная, Анфиса так напрямик и заявила очень расстроенной Анне Францевне, что это колдовство и что она прекрасно знает, кто утащил и жильца и милиционера, только к ночи не хочет говорить. Ну, а колдовству, как известно, стоит  только начаться, а там уж его ничем не остановишь.

Второй  жилец  исчез, помнится, в понедельник, а в среду как сквозь землю провалился  Беломут, но, правда, при других обстоятельствах. Утром за ним заехала, как обычно, машина, чтобы отвезти его на службу, и отвезла, но назад никого не привезла и сама больше не вернулась. Горе и ужас мадам Беломут не поддаются описанию. Но, увы, и то и другое было непродолжительно. В ту же ночь, вернувшись с Анфисой с дачи, на которую Анна  Францевна почему-то спешно поехала, она не застала  уже гражданки Беломут в  квартире. Но этого  мало: двери обеих  комнат, которые занимали супруги Беломут, оказались запечатанными. Два дня прошли кое-как. На  третий же день страдавшая всё это время бессонницей Анна  Францевна опять-таки спешно уехала на дачу... Нужно ли говорить, что она не вернулась! Оставшаяся одна Анфиса, наплакавшись вволю, легла спать во втором  часу ночи. Что с ней было дальше, неизвестно, но  рассказывали жильцы  других квартир, что будто бы в № 50-м всю ночь  слышались какие-то стуки и будто бы до утра  в окнах  горел электрический  свет. Утром выяснилось, что и Анфисы нет! Об исчезнувших и о проклятой квартире долго в доме рассказывали всякие легенды, вроде того,  например, что эта сухая и набожная Анфиса будто бы носила на своей иссохшей груди в замшевом мешочке двадцать пять  крупных бриллиантов, принадлежащих Анне Францевне. Что  будто бы в дровяном сарае на той самой даче, куда спешно ездила Анна  Францевна, обнаружились сами собой какие-то несметные сокровища в виде тех же бриллиантов, а также золотых денег царской чеканки... И прочее в этом  же роде. Ну, чего не знаем, за то не ручаемся. Как бы то ни было, квартира  простояла  пустой и запечатанной только неделю, а затем в неё вселились – покойный Берлиоз с  супругой и этот самый Степа тоже с супругой.

Совершенно естественно, что, как  только они попали в окаянную квартиру, и у них началось чёрт знает что. Именно, в течение одного месяца  пропали  обе супруги. Но эти не бесследно. Про супругу Берлиоза рассказывали, что будто бы её видели в Харькове с каким-то балетмейстером, а супруга Степы якобы  обнаружилась на Божедомке, где, как болтали, директор Варьете, используя  свои бесчисленные знакомства, ухитрился добыть ей комнату, но с одним условием, чтобы духу её не было на Садовой улице...

Итак, Степа застонал. Он хотел позвать домработницу Груню и потребовать у  нее пирамидону, но  всё-таки сумел сообразить, что это глупости... Что никакого  пирамидону у Груни, конечно, нету. Пытался  позвать  на помощь Берлиоза, дважды простонал: 

"Миша...  Миша...", но, как сами понимаете, ответа не получил. В квартире стояла полнейшая тишина. Пошевелив пальцами ног, Степа догадался, что лежит в носках, трясущейся рукою провёл по бедру, чтобы определить, в  брюках он или нет, и не определил. Наконец, видя, что  он брошен и  одинок, что некому ему помочь, решил подняться, каких бы нечеловеческих усилий это ни стоило. Степа разлепил склеенные веки и увидел, что отражается в трюмо в  виде человека с торчащими в разные стороны волосами, с опухшей, покрытою черной щетиною физиономией, с заплывшими глазами, в грязной сорочке с воротником и галстуком, в кальсонах и в носках. Таким он  увидел себя в трюмо, а рядом с зеркалом  увидел неизвестного человека, одетого в чёрное и в чёрном берете.

Стёпа сел на кровать и сколько мог вытаращил налитые кровью глаза на неизвестного. Молчание нарушил этот  неизвестный, произнеся низким, тяжелым голосом и с иностранным акцентом следующие слова:

– Добрый день, симпатичнейший Степан Богданович!

Произошла пауза, после которой, сделав над собой страшнейшее  усилие, Степа выговорил:

– Что вам угодно? – и сам поразился, не  узнав своего  голоса. Слово "что" он  произнес дискантом, "вам" – басом, а "угодно" у него совсем не вышло.

Незнакомец дружелюбно усмехнулся, вынул большие золотые часы с алмазным треугольником на крышке, позвонил одиннадцать раз и сказал:

– Одиннадцать! И ровно час, как я дожидаюсь вашего пробуждения, ибо вы назначили мне быть у вас в десять. Вот и я!

Степа нащупал на стуле рядом с кроватью брюки, шепнул:

– Извините... –  надел их и  хрипло спросил:

– Скажите,  пожалуйста, вашу фамилию? Говорить ему было трудно. При каждом слове кто-то втыкал  ему иголку  в мозг, причиняя адскую боль.

– Как? Вы и фамилию мою забыли? – тут неизвестный улыбнулся.

–  Простите... –  прохрипел Степа, чувствуя, что похмелье дарит его новым симптомом: ему показалось, что пол возле кровати ушел  куда-то и что сию минуту он головой вниз полетит к чертовой матери в преисподнюю.

– Дорогой Степан Богданович, – заговорил посетитель,  проницательно улыбаясь, – никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу, – лечить подобное подобным. Единственно, что вернёт вас к жизни, это две стопки водки с острой и горячей закуской.

Степа был хитрым  человеком и, как ни был болен, сообразил, что раз уж его застали в таком виде, нужно признаваться во всем.

– Откровенно  сказать... – начал  он, еле ворочая языком, – вчера  я немножко...

– Ни слова больше! – ответил визитер и отъехал с креслом в сторону.

Стёпа, тараща глаза, увидел, что на маленьком столике  сервирован поднос, на коем имеется нарезанный белый хлеб, паюсная икра в вазочке, белые маринованные  грибы на тарелочке, что-то в кастрюльке и, наконец, водка в объёмистом ювелиршином графинчике.

Особенно поразило Степа то, что графин запотел от   холода. Впрочем, это было понятно –  он  помещался   в полоскательнице, набитой льдом. Накрыто, словом, было чисто, умело Незнакомец не дал Степиному изумлению развиться до степени болезненной и ловко налил ему полстопки водки.

– А вы? – пискнул Степа.

– С удовольствием! Прыгающей рукой поднес Степа стопку к устам, а незнакомец  одним духом проглотил содержимое своей стопки. Прожевывая кусок  икры, Степа выдавил из себя слова:

– А вы что же... закусить?

–  Благодарствуйте, я не закусываю никогда, –  ответил незнакомец и налил по второй. Открыли кастрюлю – в ней оказались сосиски в томате. И вот проклятая зелень перед глазами растаяла, стали выговариваться слова, и, главное, Стёпа кое-что припомнил. Именно, что дело вчера было  на Сходне, на даче у автора скетчей Хустова, куда этот Хустов и возил Степу в таксомоторе. Припомнилось даже, как нанимали этот таксомотор у "Метрополя", был еще при  этом какой-то актер не актер... с патефоном в чемоданчике. Да, да, да, это было на даче! Еще, помнится,  выли собаки от этого патефона. Вот только дама, которую Степа хотел поцеловать, осталась неразъясненной... черт ее знает, кто она... кажется, в радио служит, а может быть, и нет. Вчерашний день, таким образом,  помаленьку высветлялся, но Степу сейчас гораздо более интересовал день сегодняшний и, в частности, появление в спальне  неизвестного, да еще с закуской и водкой. Вот что недурно было бы разъяснить!

– Ну, что же, теперь, я надеюсь, вы вспомнили мою фамилию?

Но Степа только стыдливо улыбнулся и развел руками.

–  Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать!

–  Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, - заискивающе сказал Степа.

– О, конечно, конечно! Но за Хустова я, само собой разумеется, не ручаюсь.

– А вы разве знаете Хустова?

–  Вчера в кабинете у вас видел этого индивидуума  мельком, но достаточно одного беглого взгляда на его лицо, чтобы понять, что он – сволочь, склочник, приспособленец и подхалим.

« Совершенно верно!» – подумал Степа, пораженный таким верным, точным и кратким определением Хустова. Да, вчерашний день лепился из кусочков, но всё-таки тревога не покидала директора Варьете. Дело  в том, что в этом вчерашнем дне зияла преогромная чёрная дыра. Вот этого самого незнакомца в  берете, воля ваша, Степа в своём кабинете вчера никак не видал.

– Профессор черной магии Воланд, – веско сказал визитёр, видя Степины затруднения, и рассказал всё по порядку. Вчера днём он приехал из-за границы в Москву, немедленно явился к Стёпе и предложил свои гастроли в Варьете. Степа позвонил в московскую  областную зрелищную  комиссию и вопрос этот согласовал (Степа  побледнел и  заморгал глазами), подписал с профессором Воландом  контракт на семь выступлений

(Степа открыл рот), условился, что Воланд придёт к нему  для уточнения деталей в десять часов утра сегодня... Вот Воланд и пришел! Придя, был встречен домработницей  Груней, которая объяснила,  что сама она только что пришла, что она приходящая, что Берлиоза дома нет, а что если визитёр желает видеть  Степана  Богдановича, то пусть идет  к нему в спальню сам. Степан Богданович так крепко  спит, что  разбудить его она не берётся. Увидев, в каком состоянии Степан Богданович, артист послал Груню в ближайший гастроном за водкой и закуской, в аптеку за льдом и...

– Позвольте с вами рассчитаться, – проскулил  убитый Степа  и стал искать бумажник.

– О, какой вздор! –  воскликнул гастролер и слушать ничего больше не захотел.

Итак, водка и закуска стали понятны, и всё же на Степу  было жалко взглянуть: он решительно не помнил ничего о контракте и, хоть убейте, не видел вчера этого Воланда. Да, Хустов был, а Воланда не было.

– Разрешите взглянуть на контракт, – тихо попросил Степа.

- Пожалуйста, пожалуйста... Степа взглянул на бумагу и закоченел. Все было на месте. Во-первых, собственноручная  Степина  залихватская подпись! Косая надпись сбоку рукою финдиректора Римского с разрешением выдать артисту Воланду в счёт следуемых ему за семь выступлений тридцати пяти тысяч рублей десять тысяч  рублей. Более того: тут же  расписка Воланда в том, что он эти  десять тысяч уже получил!

« Что  же  это такое?!» – подумал несчастный Степа, и голова  у него закружилась. Начинаются  зловещие провалы в  памяти?! Но, само собою, после того, как контракт был  предъявлен, дальнейшие выражения удивления были бы просто неприличны. Степа попросил у гостя разрешения на минуту отлучиться и, как был в носках, побежал в  ереднюю к  телефону. По дороге он крикнул в направлении кухни:

– Груня! Но никто не отозвался. Тут он взглянул  на  дверь в кабинет Берлиоза, бывшую рядом с передней, и тут, как говорится, остолбенел. На ручке двери он разглядел огромнейшую сургучную печать на верёвке.

"Здравствуйте! – рявкнул кто-то в  голове у Степы. –  Этого  еще  недоставало!" И тут Степины мысли побежали уже по  двойному  рельсовому пути, но, как всегда бывает во время катастрофы, в одну сторону и вообще чёрт знает куда. Головную Степину кашу трудно даже передать. Тут и  чертовщина с черным беретом, холодной  водкой и невероятным контрактом, - а  тут еще ко всему этому, не угодно ли, и печать на  двери! То есть кому хотите сказать, что Берлиоз что-то  натворил, – не поверит, ей-ей, не поверит! Однако печать, вот она! Да-с... И тут закопошились в  мозгу у Степы какие-то неприятнейшие  мыслишки  о статье, которую,  как  назло, недавно  он всучил Михаилу Александровичу для напечатания в журнале. И статья, между нами говоря, дурацкая! И никчемная, и деньги-то маленькие... Немедленно  вслед за  воспоминанием о статье прилетело воспоминание о каком-то сомнительном  разговоре, происходившем, как  помнится, двадцать четвертого апреля вечером тут же, в столовой, когда Степа ужинал с Михаилом Александровичем. То есть, конечно, в полном смысле слова  разговор этот сомнительным назвать нельзя (не пошел бы Степа  на  такой разговор), но это был разговор  на какую-то ненужную тему. Совершенно свободно можно было  бы, граждане, его и не затевать. До печати, нет  сомнений, разговор этот мог считаться совершеннейшим пустяком, но вот после печати... « Ах, Берлиоз, Берлиоз!  – вскипало в голове у Степы. – Ведь это в голову не лезет!» Но горевать долго не приходилось, и Стёпа набрал номер в кабинете финдиректора Варьете Римского. Положение Степы было щекотливое: во-первых, иностранец мог обидеться на то, что Степа проверяет его после того, как был показан контракт, да и с финдиректором говорить было чрезвычайно трудно. В самом деле, ведь  не спросишь  его так: "Скажите, заключал ли я вчера с профессором черной магии  контракт на тридцать пять тысяч рублей?" Так спрашивать не годится!

– Да! – послышался в трубке резкий, неприятный голос Римского.

– Здравствуйте, Григорий Данилович, –  тихо заговорил Степа, –  это Лиходеев. Вот какое дело... гм... гм...  у  меня  сидит этот... э... артист Воланд... Так вот... я хотел спросить, как насчет сегодняшнего вечера?..

– Ах,  чёрный маг? – отозвался в трубке Римский, –  афиши сейчас будут.

– Ага, – слабым голосом сказал Степа, – ну, пока...

– А вы скоро придёте? – спросил Римский.

–  Через полчаса, – ответил Стёпа и, повесив трубку, сжал горячую голову  руками. Ах, какая выходила  скверная штука! Что же это с памятью, граждане? А? Однако дольше задерживаться в передней  было неудобно, и Стёпа тут же составил план: всеми мерами скрыть свою невероятную забывчивость, а сейчас первым  долгом хитро выспросить у иностранца, что он, собственно, намерен сегодня показывать во вверенном Степе Варьете? Тут Степа повернулся от аппарата и в зеркале, помещавшемся в  передней, давно не вытираемом ленивой Груней, отчетливо увидел какого-то странного субъекта  –  длинного, как жердь, и в пенсне (ах, если бы здесь был Иван Николаевич! Он узнал бы этого субъекта сразу!). А тот отразился и тотчас пропал. Степа в тревоге поглубже  заглянул в переднюю, и вторично его качнуло, ибо в зеркале прошел здоровеннейший черный кот и также пропал. У Степы оборвалось сердце, он пошатнулся.

"Что  же это такое? – подумал он, – уж не схожу  ли я с ума? Откуда ж эти отражения?!" – он заглянул в переднюю и испуганно закричал:

– Груня! Какой тут кот у нас шляется? Откуда он? И кто-то еще с ним??

–  Не беспокойтесь, Степан Богданович, – отозвался  голос, но не Грунин, а гостя из спальни, – кот этот мой. Не нервничайте.  А Груни нет, я услал ее в Воронеж, на родину, так как она жаловалась, что вы давно уже не даете ей отпуска. Слова эти были настолько неожиданными и нелепыми, что Степа решил, что ослышался. В полном смятении он рысцой побежал в спальню и застыл на пороге. Волосы его шевельнулись, и на лбу появилась россыпь мелкого пота. Гость пребывал в спальне уже не один, а в компании. Во втором кресле сидел тот самый тип,  что померещился в передней. Теперь он был ясно виден: усы-перышки, стеклышко пенсне поблескивает, а другого стёклышка нет. Но оказались в спальне вещи и похуже: на ювелиршином пуфе в развязной  позе развалился некто третий, именно – жутких размеров  чёрный кот со стопкой водки в одной лапе и вилкой, на которую он успел поддеть маринованный гриб, в другой. Свет, и так слабый в спальне, и вовсе начал меркнуть в глазах Степы.

"Вот  как,  оказывается, сходят  с  ума!" – подумал он и  ухватился за притолоку.

–  Я вижу, вы немного удивлены, дражайший Степан  Богданович? – осведомился Воланд у лязгающего зубами Степы, –  а  между тем удивляться нечему. Это моя свита. Тут кот выпил водки, и Степина рука поползла по притолоке вниз.

– И свита эта требует места, –  продолжал  Воланд, – так что кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний – именно вы!

– Они, они! – козлиным голосом запел длинный   клетчатый, во множественном числе говоря о Степе, – вообще они в последнее время жутко свинячат. Пьянствуют, вступают в связи с женщинами, используя своё положение, ни черта не делают, да и делать ничего не могут, потому что ничего не смыслят в том, что им поручено. Начальству втирают очки!

– Машину зря гоняет казенную! – наябедничал и кот, жуя гриб. И тут случилось четвертое, и последнее, явление в  квартире, когда Степа, совсем уже сползший на пол, ослабевшей рукой царапал притолоку. Прямо из зеркала трюмо вышел маленький, но необыкновенно широкоплечий, в котелке на голове и с торчащим изо рта клыком, безобразящим и без того невиданно мерзкую физиономию. И при этом еще огненно-рыжий.

– Я, – вступил в разговор этот новый, –  вообще  не понимаю, как он попал в директора, – рыжий гнусавил всё больше и  больше, – он такой же директор, как я архиерей!

– Ты не похож на архиерея, Азазелло, – заметил кот,  накладывая себе сосисок на тарелку.

– Я это и говорю, – прогнусил рыжий и, повернувшись  к Воланду, добавил  почтительно:

– Разрешите, мессир, его выкинуть ко всем чертям из Москвы?

– Брысь!! – вдруг рявкнул кот, вздыбив шерсть.

И тогда спальня завертелась вокруг Степы, и он ударился о  притолоку головой и, теряя сознание, подумал:

"Я умираю..." Но  он  не умер. Открыв слегка глаза, он увидел себя сидящим на  чем-то каменном. Вокруг него что-то шумело. Когда он открыл, как следует, глаза, он увидел, что шумит  море, и что даже больше того, – волна  покачивается у самых его ног, и что, короче говоря, он сидит на самом конце мола, и что под ним голубое сверкающее море, а сзади – красивый город на горах. Не зная, как поступают в таких случаях, Стёпа поднялся на  трясущиеся ноги и пошёл по молу к берегу. На молу стоял  какой-то человек, курил, плевал в море. На Стёпу он поглядел дикими глазами и перестал плевать. Тогда Степа отколол такую штуку: стал на колени перед неизвестным курильщиком и произнес:

– Умоляю, скажите, какой это город?

– Однако! – сказал бездушный курильщик.

–  Я не пьян, – хрипло ответил Степа, – я болен, со  мной  что-то случилось, я болен... Где я? Какой это город?..

– Ну, Ялта...

Степа тихо вздохнул, повалился на бок, головою  стукнулся о нагретый камень мола.

Глава 8 Поединок между профессором и поэтом

 

 

ВВЕРХ

Auto Web Pinger

СОЗДАНО ©Zinorov 2003-2018 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений