главная сайта феникс
 
вопросы  
 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

мастер и маргарита

ШИЗОФРЕНИЯ, КАК И БЫЛО СКАЗАНО

 

Когда в приемную знаменитой психиатрической клиники,

недавно отстроенной под Москвой на берегу реки,

вошёл человек с острой бородкой и облаченный в белый халат,

была половина второго ночи.

Трое санитаров не спускали глаз с Ивана Николаевича, сидящего на диване.

Тут же находился и крайне взволнованный поэт Рюхин. Полотенца,

которыми был связан Иван Николаевич, лежали грудой на том же диване.

Руки и ноги Ивана Николаевича были свободны.

Увидев вошедшего, Рюхин побледнел, кашлянул и робко сказал:

– Здравствуйте, доктор.

Доктор поклонился Рюхину, но, кланяясь, смотрел не на него, а на Ивана Николаевича.

Тот сидел совершенно неподвижно, со злым лицом, сдвинув брови,

и даже не шевельнулся при входе врача.

– Вот, доктор, – почему-то таинственным шепотом заговорил Рюхин,

пугливо оглядываясь на Ивана Николаевича,

– известный поэт Иван Бездомный...

вот, видите ли... мы опасаемся, не белая ли горячка...

– Сильно пил? – сквозь зубы спросил доктор.

– Нет, выпивал, но не так, чтобы уж...

– Тараканов, крыс, чертиков или шмыгающих собак не ловил?

– Нет, – вздрогнув, ответил Рюхин, – я его вчера видел и сегодня утром.

Он был совершенно здоров...

– А почему в кальсонах? С постели взяли?

– Он, доктор, в ресторан пришел в таком виде...

– Ага, ага, – очень удовлетворенно сказал доктор,

– а почему ссадины? Дрался с кем-нибудь?

– Он с забора упал, а потом в ресторане ударил одного...

И ещё кое-кого...

– Так, так, так, – сказал доктор и, повернувшись к Ивану, добавил:

– Здравствуйте!

– Здорово, вредитель! – злобно и громко ответил Иван.

Рюхин сконфузился до того,

что не посмел поднять глаза на вежливого доктора.

Но тот ничуть не обиделся,

а привычным, ловким жестом снял очки, приподняв полу халата,

спрятал их в задний карман брюк, а затем спросил у Ивана:

– Сколько вам лет?

– Подите вы все от меня к чертям, в самом деле!

– грубо закричал Иван и отвернулся.

– Почему же вы сердитесь? Разве я сказал вам что-нибудь неприятное?

– Мне двадцать три года, – возбужденно заговорил Иван,

– и я подам жалобу на вас всех.

А на тебя в особенности, гнида! – отнесся он отдельно к Рюхину.

– А на что же вы хотите пожаловаться?

– На то, что меня, здорового человека,

схватили и силой приволокли в сумасшедший дом!

– в гневе ответил Иван.

Здесь Рюхин всмотрелся в Ивана и похолодел:

решительно никакого безумия не было у того в глазах.

Из мутных, как они были в Грибоедове,

они превратились в прежние, ясные.

«Батюшки! – испуганно подумал Рюхин, – да он и впрямь нормален?

Вот чепуха какая!

Зачем же мы, в самом деле, сюда-то его притащили?

Нормален, нормален, только рожа расцарапана...»

– Вы находитесь,

– спокойно заговорил врач,

присаживаясь на белый табурет на блестящей ноге,

– не в сумасшедшем доме, а в клинике,

где вас никто не станет задерживать, если

в этом нет надобности.

Иван Николаевич покосился недоверчиво, но все же пробурчал:

– Слава те господи!

Нашёлся наконец хоть один нормальный среди идиотов,

из которых первый – балбес и бездарность Сашка!

– Кто этот Сашка-бездарность? – осведомился врач.

– А вот он, Рюхин!

– ответил Иван и ткнул грязным пальцем в направлении Рюхина.

Тот вспыхнул от негодования.

«Это он мне вместо спасибо! – горько подумал он,

– за то, что я принял в нем участие!

Вот уж, действительно, дрянь!»

– Типичный кулачок по своей психологии,

– заговорил Иван Николаевич,

которому, очевидно, приспичило обличать Рюхина,

– и притом кулачок, тщательно маскирующийся под пролетария.

Посмотрите на его постную физиономию

и сличите с теми звучными стихами,

который он сочинил к первому числу! Хе-хе-хе...

«Взвейтесь!» да «развейтесь!»...

А вы загляните к нему внутрь – что он там думает... вы ахнете!

– и Иван Николаевич зловеще рассмеялся.

Рюхин тяжело дышал, был красен и думал только об одном,

что он отогрел у себя на груди змею,

что он принял участие в том,

кто оказался на поверку злобным врагом.

И главное, и поделать ничего нельзя было:

не ругаться же с душевнобольным?!

– А почему вас, собственно, доставили к нам? – спросил врач,

внимательно выслушав обличения Бездомного.

– Да черт их возьми, олухов! Схватили,

связали какими-то тряпками и поволокли в грузовике!

– Позвольте вас спросить, вы почему в ресторан пришли в одном белье?

– Ничего тут нету удивительного, – ответил Иван,

– пошёл я купаться на Москва-реку, ну и попятили мою одёжу,

а эту дрянь оставили! Не голым же мне по Москве идти?

Надел что было, потому что спешил в ресторан к Грибоедову.

Врач вопросительно посмотрел на Рюхина, и тот хмуро пробормотал:

– Ресторан так называется.

– Ага, – сказал врач, – а почему так спешили?

Какое-нибудь деловое свидание?

– Консультанта я ловлю, – ответил Иван Николаевич

и тревожно оглянулся.

– Какого консультанта?

– Вы Берлиоза знаете? – спросил Иван многозначительно.

– Это... композитор?

Иван расстроился.

– Какой там композитор? Ах да, да нет!

Композитор – это однофамилец Миши Берлиоза!

Рюхину не хотелось ничего говорить, но пришлось объяснить.

– Секретаря МАССОЛИТа Берлиоза

сегодня вечером задавило трамваем на Патриарших.

– Не ври ты, чего не знаешь! – рассердился на Рюхина Иван,

– я, а не ты был при этом! Он его нарочно под трамвай пристроил!

– Толкнул?

– Да при чём здесь «толкнул»?

– сердясь на общую бестолковость, воскликнул Иван,

– такому и толкать не надо!

Он такие штуки может выделывать, что только держись!

Он заранее знал, что Берлиоз попадет под трамвай!

– А кто-нибудь, кроме вас, видел этого консультанта?

– То-то и беда, что только я и Берлиоз.

– Так. Какие же меры вы приняли, чтобы поймать этого убийцу?

– тут врач повернулся

и бросил взгляд женщине в белом халате,

сидящей за столом в сторонке.

Та вынула лист и стала заполнять пустые места в его графах.

– Меры вот какие. Взял я на кухне свечечку...

– Вот эту?

– спросил врач, указывая на изломанную свечку,

лежащую на столе рядом с иконкой перед женщиной.

– Эту самую, и...

– А иконка зачем?

– Ну да, иконка... – Иван покраснел,

– иконка-то больше всего и испугала,

– он опять ткнул пальцем в сторону Рюхина,

– но дело в том, что он, консультант, он, будем говорить прямо...

с нечистой силой знается... и так его не поймаешь.

Санитары почему-то вытянули руки по швам и глаз не сводили с Ивана.

– Да-с, – продолжал Иван, – знается!

Тут факт бесповоротный.

Он лично с Понтием Пилатом разговаривал.

Да нечего на меня так смотреть!

Верно говорю! Всё видел – и балкон и пальмы.

Был, словом, у Понтия Пилата, за это я ручаюсь.

– Ну-те, ну-те...

– Ну вот, стало быть, я иконку на грудь пришпилил и побежал...

Вдруг часы ударили два раза.

– Эге-ге! – воскликнул Иван и поднялся с дивана,

– два часа, а я с вами время теряю! Я извиняюсь, где телефон?

– Пропустите к телефону, – приказал врач санитарам.

Иван ухватился за трубку,

а женщина в это время тихо спросила у Рюхина:

– Женат он?

– Холост, – испуганно ответил Рюхин.

– Член профсоюза?

– Да.

– Милиция? – закричал Иван в трубку,

– милиция? Товарищ дежурный,

распорядитесь сейчас же, чтобы выслали пять мотоциклетов

с пулеметами для поимки иностранного консультанта.

Что? Заезжайте за мною, я сам с вами поеду...

Говорит поэт Бездомный из сумасшедшего дома...

Как ваш адрес?

– шепотом спросил Бездомный у доктора, прикрывая трубку ладонью,

– а потом опять закричал в трубку:

– Вы слушаете? Алло!..

Безобразие! – вдруг завопил Иван и швырнул трубку в стену.

Затем он повернулся к врачу, протянул ему руку,

сухо сказал «до свидания» и собрался уходить.

– Помилуйте, куда же вы хотите идти?

– заговорил врач, вглядываясь в глаза Ивана,

– глубокой ночью, в белье... Вы плохо чувствуете себя, останьтесь у нас!

– Пропустите-ка, – сказал Иван санитарам, сомкнувшимся у дверей.

– Пустите вы или нет? – страшным голосом крикнул поэт.

Рюхин задрожал, а женщина нажала кнопку в столике,

и на его стеклянную поверхность выскочила блестящая коробочка

и запаянная ампула.

– Ах так?! – дико и затравленно озираясь, произнес Иван,

– ну ладно же! Прощайте...

– и головою вперед он бросился в штору окна.

Раздался удар, но небьющиеся стекла за шторою выдержали его,

и через мгновение Иван забился в руках у санитаров.

Он хрипел, пытался кусаться, кричал:

– Так вот вы какие стеклышки у себя завели!.. Пусти! Пусти, говорю!

Шприц блеснул в руках у врача,

женщина одним взмахом распорола ветхий рукав толстовки

и вцепилась в руку с неженской силой.

Запахло эфиром. Иван ослабел в руках четырех человек,

и ловкий врач воспользовался этим моментом

и вколол иглу в руку Ивану.

Ивана подержали еще несколько секунд, и потом опустили на диван.

– Бандиты! – прокричал Иван и вскочил с дивана,

но был водворен на него опять.

Лишь только его отпустили, он опять было вскочил,

но обратно уже сел сам.

Он помолчал, диковато озираясь,

потом неожиданно зевнул, потом улыбнулся со злобой.

– Заточили все-таки, – сказал он,

зевнул еще раз, неожиданно прилег,

голову положил на подушку, кулак по-детски под щеку,

забормотал уже сонным голосом, без злобы:

– Ну и очень хорошо... Сами же за все и поплатитесь.

Я предупредил, а там как хотите!

Меня же сейчас более всего интересует Понтий Пилат... Пилат...

– тут он закрыл глаза.

– Ванна, сто семнадцатую отдельную и пост к нему,

– распорядился врач, надевая очки.

Тут Рюхин опять вздрогнул: бесшумно открылись белые двери,

за ними стал виден коридор, освещенный синими ночными лампами.

Из коридора выехала на резиновых колесиках кушетка,

на нее переложили затихшего Ивана,

и он уехал в коридор, и двери за ним замкнулись.

– Доктор, – шепотом спросил потрясенный Рюхин,

– он, значит, действительно болен?

– О да, – ответил врач.

– А что же это такое с ним? – робко спросил Рюхин.

Усталый врач поглядел на Рюхина и вяло ответил:

– Двигательное и речевое возбуждение... Бредовые интерпретации...

Случай, по-видимому, сложный... Шизофрения, надо полагать.

А тут еще алкоголизм...

Рюхин ничего не понял из слов доктора,

кроме того, что дела Ивана Николаевича, видно, плоховаты,

вздохнул и спросил:

– А что это он все про какого-то консультанта говорит?

– Видел, наверно, кого-то,

кто поразил его расстроенное воображение.

А может быть, галлюцинировал...

Через несколько минут грузовик уносил Рюхина в Москву.

Светало, и свет еще не погашенных на шоссе фонарей

был уже не нужен и неприятен.

Шофер злился на то, что пропала ночь,

гнал машину что есть сил, и ее заносило на поворотах.

Вот и лес отвалился, остался где-то сзади,

и река ушла куда-то в сторону,

навстречу грузовику сыпалась разная разность:

какие-то заборы с караульными будками и штабеля дров,

высоченные столбы и какие-то мачты,

а на мачтах нанизанные катушки,

груды щебня, земля, исполосованная каналами,

– словом, чувствовалось, что вот-вот она, Москва,

тут же, вон за поворотом, и сейчас навалится и охватит.

Рюхина трясло и швыряло,

какой-то обрубок, на котором он поместился,

то и дело пытался выскользнуть из-под него.

Ресторанные полотенца,

подброшенные уехавшими ранее в троллейбусе

милиционером и Пантелеем, ездили по всей платформе.

Рюхин пытался было их собрать, но, прошипев почему-то со злобой:

«Да ну их к черту! Что я, в самом деле, как дурак верчусь?..»

– отшвырнул их ногой и перестал на них глядеть.

Настроение духа у едущего было ужасно.

Становилось ясным, что посещение дома скорби

оставило в нём тяжелейший след.

Рюхин старался понять, что его терзает.

Коридор с синими лампами, прилипший к памяти?

Мысль о том, что худшего несчастья,

чем лишение разума, нет на свете?

Да, да, конечно, и это.

Но это – так ведь, общая мысль.

А вот есть что-то еще. Что же это? Обида, вот что.

Да, да, обидные слова, брошенные Бездомным прямо в лицо.

И горе не в том, что они обидные,

а в том, что в них заключается правда.

Поэт не глядел уже по сторонам,

а, уставившись в грязный трясущийся пол,

стал что-то бормотать, ныть, глодая самого себя.

Да, стихи... Ему – тридцать два года!

В самом деле, что же дальше?

– И дальше он будет сочинять по нескольку стихотворений в год.

– До старости?

– Да, до старости. – Что же принесут ему эти стихотворения? Славу?

«Какой вздор! Не обманывай-то хоть сам себя.

Никогда слава не придет к тому, кто сочиняет дурные стихи.

Отчего они дурные?

Правду, правду сказал!

– безжалостно обращался к самому себе Рюхин,

– не верю я ни во что из того, что пишу!..»

Отравленный взрывом неврастении, поэт покачнулся,

пол под ним перестал трястись.

Рюхин поднял голову и увидел, что они уже в Москве

и, более того, что над Москвой рассвет,

что облако подсвечено золотом,

что грузовик его стоит, застрявши в колонне других машин

у поворота на бульвар, и что близехонько от него

стоит на постаменте металлический человек,

чуть наклонив голову, и безразлично смотрит на бульвар.

Какие-то странные мысли хлынули в голову заболевшему поэту.

«Вот пример настоящей удачливости...

– тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика

и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего

чугунного человека,

– какой бы шаг он ни сделал в жизни,

что бы ни случилось с ним,

всё шло ему на пользу, всё обращалось к его славе!

Но что он сделал?

Я не понимаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: »

Буря мглою...«? Не понимаю!..

Повезло, повезло! – вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал,

что грузовик под ним шевельнулся,

– стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро

и обеспечил бессмертие...»

Колонна тронулась. Совершенно больной и даже постаревший поэт

не более чем через две минуты входил на веранду Грибоедова.

Она уже опустела.

В углу допивала какая-то компания, и в центре ее суетился

знакомый конферансье в тюбетейке и с бокалом «Абрау» в руке.

Рюхин, обремененный полотенцами,

был встречен Арчибальдом Арчибальдовичем

очень приветливо и тотчас избавлен от проклятых тряпок.

Не будь Рюхин так истерзан в клинике и на грузовике,

он, наверно, получил бы удовольствие,

рассказывая о том, как все было в лечебнице,

и украшая этот рассказ выдуманными подробностями.

Но сейчас ему было не до того, а кроме того,

как ни мало был наблюдателен Рюхин,

– теперь, после пытки в грузовике,

он впервые остро вгляделся в лицо пирата и понял,

что тот хоть и задает вопросы о Бездомном

и даже восклицает «Ай-яй-яй!»,

но, по сути дела, совершенно равнодушен к судьбе Бездомного

и ничуть его не жалеет. «И молодец! И правильно!»

– с цинической, самоуничтожающей злобой подумал Рюхин

и, оборвав рассказ о шизофрении, попросил:

– Арчибальд Арчибальдович, водочки бы мне...

Пират сделал сочувствующее лицо, шепнул:

– Понимаю... сию минуту... – и махнул официанту.

Через четверть часа Рюхин, в полном одиночестве, сидел,

скорчившись над рыбцом, пил рюмку за рюмкой,

понимая и признавая, что исправить в его жизни уже ничего нельзя,

а можно только забыть.

Поэт истратил свою ночь, пока другие пировали,

и теперь понимал, что вернуть ее нельзя.

Стоило только поднять голову от лампы вверх к небу,

чтобы понять, что ночь пропала безвозвратно.

Официанты, торопясь, срывали скатерти со столов.

У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид.

Напоэта неудержимо наваливался день.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ НА САЙТЕ ФЕНИКС

Глава 7 Нехорошая квартирка

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений