главная сайта феникс
 
вопросы  
 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

мастер и маргарита

ПОГОНЯ

Утихли истерические женские крики,

отсверлили свистки милиции.

Две санитарные машины увезли:

одна – обезглавленное тело и отрезанную голову в морг,

другая – раненную осколками стекла

красавицу вожатую, дворники в белых фартуках убрали

осколки стекол и засыпали песком кровавые лужи,

а Иван Николаевич как упал на скамейку,

не добежав до турникета, так и остался на ней.

Несколько раз он пытался подняться,

но ноги его не слушались

– с Бездомным приключилось что-то вроде паралича.

Поэт бросился бежать к турникету,

как только услыхал первый вопль, и видел,

как голова подскакивала на мостовой.

От этого он до того обезумел,

что, упавши на скамью, укусил себя за руку до крови.

Про сумасшедшего немца он, конечно, забыл

и старался понять только одно, как это может быть,

что вот только что он говорил с Берлиозом,

а через минуту – голова...

Взволнованные люди пробегали мимо поэта по аллее,

что-то восклицая, но Иван Николаевич их слов не воспринимал.

Однако неожиданно возле него столкнулись две женщины,

и одна из них, востроносая и простоволосая,

закричала над самым ухом поэта другой женщине так:

– Аннушка, наша Аннушка! С садовой!

Это ее работа!

Взяла она в бакалее подсолнечного масла,

да литровку-то о вертушку и разбей!

Всю юбку изгадила... Уж она ругалась, ругалась!

А он-то, бедный, стало быть, поскользнулся

да и поехал на рельсы...

Из всего выкрикнутого женщиной в расстроенный мозг

Ивана Николевича вцепилось одно слово:

«Аннушка»... – Аннушка... Аннушка?..

– забормотал поэт, тревожно озираясь,

– позвольте, позвольте...

К слову «Аннушка» привязались слова

«подсолнечное масло», а затем почему-то «Понтий Пилат».

Пилата поэт отринул и стал вязать цепочку, начиная со слова

«Аннушка».

И цепочка эта связалась очень быстро

и тотчас привела к сумасшедшему профессору.

Виноват! Да ведь он же сказал,

что заседание не состоится,

потому что Аннушка разлила масло.

И, будьте любезны, оно не состоится!

Этого мало: он прямо сказал,

что Берлиозу отрежет голову женщина?!

Да, да, да! Ведь вожатая была женщина?!

Что же это такое? А?

Не оставалось даже зерна сомнения в том,

что таинственный консультант точно знал заранее

всю картину ужасной смерти Берлиоза.

Тут две мысли пронизали мозг поэта.

Первая:

«Он отнюдь не сумасшедший! Все это глупости!»,

и вторая:

«Уж не подстроил ли он это сам?!»

Но, позвольте спросить, каким образом?!

– Э, нет! Это мы узнаем!

Сделав над собой великое усилие,

Иван Николаевич поднялся со скамьи и бросился назад,

туда, где разговаривал с профессором.

И оказалось, что тот, к счастью, ещё не ушёл.

На Бронной уже зажглись фонари,

а над Патриаршими светила золотая луна,

и в лунном, всегда обманчивом, свете

Ивану Николаевичу показалось, что тот стоит,

держа под мышкою не трость, а шпагу.

Отставной втируша-регент сидел на том самом месте,

где сидел ещё недавно сам Иван Николаевич.

Теперь регент нацепил себе на нос

явно не нужное пенсне,

в котором одного стекла вовсе не было, а другое треснуло.

От этого клетчатый гражданин стал ещё гаже,

чем был тогда, когда указывал Берлиозу путь на рельсы.

С холодеющим сердцем Иван приблизился к профессору

и, взглянув ему в лицо, убедился в том,

что никаких признаков сумасшествия нет и не было.

– Сознавайтесь, кто вы такой? – глухо спросил Иван.

Иностранец насупился,

глянул так, как будто впервые видит поэта,

и ответил неприязненно:

– Не понимай... русский говорить...

– Они не понимают!

– ввязался со скамейки регент,

хотя его никто и не просил объяснять слова иностранца.

– Не притворяйтесь!

– грозно сказал Иван и почувствовал холод под ложечкой,

– вы только что прекрасно говорили по-русски.

Вы не немец и не профессор! Вы – убийца и шпион!

Документы! – яростно крикнул Иван.

Загадочный профессор брезгливо скривил

и без того кривой рот и пожал плечами.

– Гражданин! – опять встрял мерзкий регент,

– вы что же это волнуете интуриста?

За это с вас строжайше спросится!

– а подозрительный профессор сделал надменное лицо,

повернулся и пошёл от Ивана прочь.

Иван почувствовал, что теряется.

Задыхаясь, он обратился к регенту:

– Эй, гражданин, помогите задержать преступника!

Вы обязаны это сделать!

Регент чрезвычайно оживился, вскочил и заорал:

– Где твой преступник? Где он? Иностранный преступник?

– глаза регента радостно заиграли, – этот?

Ежели он преступник, то первым долгом следует кричать:

«Караул!» А то он уйдет.

А ну, давайте вместе! Разом!

– и тут регент разинул пасть.

Растерявшийся Иван послушался шуткаря-регента

и крикнул «караул!», а регент его надул, ничего не крикнул.

Одинокий, хриплый крик Ивана хороших результатов не принёс.

Две каких-то девицы шарахнулись от него в сторону,

и он услышал слово «пьяный».

– А, так ты с ним заодно? – впадая в гнев, прокричал Иван,

– ты что же это, глумишься надо мной? Пусти!

Иван кинулся вправо, и регент – тоже вправо!

Иван – влево, и тот мерзавец туда же.

– Ты нарочно под ногами путаешься?

– зверея, закричал Иван,

– я тебя самого предам в руки милиции!

Иван сделал попытку ухватить негодяя за рукав,

но промахнулся и ровно ничего не поймал.

Регент как сквозь землю провалился.

Иван ахнул, глянул вдаль

и увидел ненавистного неизвестного.

Тот был уже у выхода в Патриарший переулок,

и притом не один.

Более чем сомнительный регент

успел присоединиться к нему.

Но это ещё не всё:

третьим в этой компании

оказался неизвестно откуда взявшийся кот,

громадный, как боров, чёрный, как сажа или грач,

и с отчаянными кавалерийскими усами.

Тройка двинулась в Патриарший,

причём кот тронулся на задних лапах.

Иван устремился за злодеями вслед и тотчас убедился,

что догнать их будет очень трудно.

Тройка мигом проскочила по переулку и оказалась

на Cпиридоновке.

Сколько Иван не прибавлял шагу,

расстояние между преследуемыми и им ничуть не сокращалось.

И не успел поэт опомниться,

как после тихой Cпиридоновки очутился у Никитских ворот,

где положение его ухудшилось.

Тут уж была толчея, Иван налетел на кой-кого из прохожих,

был обруган.

Злодейская же шайка к тому же здесь решила применить

излюбленный бандитский прием – уходить врассыпную.

Регент с великой ловкостью на ходу ввинтился в автобус,

летящий к Арбатской площади, и ускользнул.

Потеряв одного из преследуемых,

Иван сосредоточил своё внимание на коте

и видел, как этот странный кот подошёл

к подножке моторного вагона «А», стоящего на остановке,

нагло отсадил взвизгнувшую женщину,

уцепился за поручень и даже сделал попытку

всучить кондукторше гривенник

через открытое по случаю духоты окно.

Поведение кота настолько поразило Ивана,

что он в неподвижности застыл у бакалейного магазина на углу

и тут вторично, но гораздо сильнее,

был поражен поведением кондукторши.

Та, лишь только увидела кота,

лезущего в трамвай, со злобой, от которой даже тряслась,

закричала:

– Котам нельзя! С котами нельзя! Брысь!

Слезай, а то милицию позову!

Ни кондукторшу, ни пассажиров не поразила самая суть дела:

не то, что кот лезет в трамвай, в чём было бы еще полбеды,

а то, что он собирается платить!

Кот оказался не только платежеспособным, но и

дисциплинированным зверем.

При первом же окрике

кондукторши он прекратил наступление,

снялся с подножки и сел на остановке,

потирая гривенником усы.

Но лишь кондукторша рванула веревку и трамвай тронулся,

кот поступил как всякий, кого изгоняют из трамвая,

но которому все-таки ехать-то надо.

Пропустив мимо себя все три вагона,

кот вскочил на заднюю дугу последнего, лапой

вцепился в какую-то кишку, выходящую

из стенки, и укатил, сэкономив, таким образом, гривенник.

Занявшись паскудным котом,

Иван едва не потерял самого главного из трех – профессора.

Но, по счастью, тот не успел улизнуть.

Иван увидел серый берет в гуще в начале Большой Никитской,

или Герцена. В мгновение ока Иван и сам оказался там.

Однако удачи не было. Поэт и шагу

прибавлял, и рысцой начинал бежать, толкая прохожих,

и ни на сантиметр не приблизился к профессору.

Как ни был расстроен Иван, все же его поражала та

сверхъестественная скорость,

с которой происходила погоня.

И двадцати секунд не прошло,

как после Никитских ворот

Иван Николаевич был уже ослеплен огнями на Арбатской площади.

Ещё несколько секунд, и вот какой-то тёмный переулок

с покосившимися тротуарами, где Иван Николаевич грохнулся

и разбил колено.

Опять освещенная магистраль – улица Кропоткина,

потом переулок, потом Остоженка и еще переулок,

унылый, гадкий и скупо освещенный.

И вот здесь-то Иван Николаевич окончательно потерял того,

кто был ему так нужен. Профессор исчез.

Иван Николаевич смутился, но ненадолго,

потому что вдруг сообразил, что профессор

непременно должен оказаться в доме N 13

и обязательно в квартире 47.

Ворвавшись в подъезд,

Иван Николаевич взлетел на второй этаж,

немедленно нашёл эту квартиру и позвонил нетерпеливо.

Ждать пришлось недолго: открыла Ивану дверь

какая-то девочка лет пяти и,

ни о чём не справляясь у пришедшего, немедленно ушла куда-то.

В громадной, до крайности запущенной передней,

слабо освещенной малюсенькой угольной лампочкой

под высоким, чёрным от грязи потолком,

на стене висел велосипед без шин,

стоял громадный ларь, обитый железом,

а на полке над вешалкой лежала зимняя шапка,

и длинные её уши свешивались вниз.

За одной из дверей

гулкий мужской голос в радиоаппарате сердито

кричал что-то стихами.

Иван Николаевич ничуть не растерялся в незнакомой обстановке

и прямо устремился в коридор, рассуждая так:

«Он, конечно, спрятался в ванной».

В коридоре было темно.

Потыкавшись в стены, Иван увидел

слабенькую полоску света внизу под дверью,

нашарил ручку и несильно рванул ее.

Крючок отскочил, и Иван оказался именно в ванной

и подумал о том, что ему повезло.

Однако повезло не так уж, как бы нужно было!

На Ивана пахнуло влажным, теплом и,

при свете углей, тлеющих в колонке,

он разглядел большие корыта, висящие на стене, и ванну,

всю в чёрных страшных пятнах от сбитой эмали.

Так вот, в этой ванне стояла голая гражданка, вся в мыле

и с мочалкой в руках.

Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана

и, очевидно, обознавшись в адском освещении,

сказала тихо и весело:

– Кирюшка! Бросьте трепаться! Что вы, с ума сошли?..

Федор Иваныч сейчас вернётся.

Вон отсюда сейчас же! – и махнула на Ивана мочалкой.

Недоразумение было налицо,

и повинен в нем был, конечно, Иван Николаевич.

Но признаться в этом он не пожелал

и, воскликнув укоризненно: «Ах, развратница!..»

– тут же зачем-то очутился на кухне.

В ней никого не оказалось,

и на плите в полумраке стояло безмолвно

около десятка потухших примусов.

Один лунный луч,

просочившись сквозь пыльное, годами не вытираемое окно,

скупо освещал тот угол,

где в пыли и паутине висела забытая икона,

из-за киота которой высовывались

концы двух венчальных свечей.

Под большой иконой висела пришпиленная маленькая – бумажная.

Никому не известно, какая тут мысль овладела Иваном,

но только, прежде чем выбежать на чёрный ход,

он присвоил одну из этих свечей, а также и бумажную иконку.

Вместе с этими предметами

он покинул неизвестную квартиру,

что-то бормоча, конфузясь при мысли о том,

что он только что пережил в ванной,

невольно стараясь угадать, кто бы был этот наглый Кирюшка

и не ему ли принадлежит противная шапка с ушами.

В пустынном безотрадном переулке поэт оглянулся, ища беглеца,

но того нигде не было.

Тогда Иван твердо сказал самому себе:

– Ну конечно, он на Москве-реке! Вперед!

Следовало бы, пожалуй, спросить Ивана Николаевича,

почему он полагает, что профессор именно на Москве-реке,

а не где-нибудь в другом месте.

Да горе в том, что спросить-то было некому.

Омерзительный переулок был совершенно пуст.

Через самое короткое время

можно было увидеть Ивана Николаевича

на гранитных ступенях

амфитеатра Москвы-реки.

Сняв с себя одежду, Иван поручил её

какому-то приятному бородачу,

курящему самокрутку возле рваной белой толстовки

и расшнурованных стоптанных ботинок.

Помахав руками, чтобы остыть,

Иван ласточкой кинулся в воду.

Дух перехватило у него, до того была холодна вода,

и мелькнула даже мысль,

что не удастся, пожалуй, выскочить на поверхность.

Однако выскочить удалось,

и, отдуваясь и фыркая, с круглыми от ужаса глазами,

Иван Николаевич начал плавать в пахнущей нефтью чёрной воде

меж изломанных зигзагов береговых фонарей.

Когда мокрый Иван приплясал по ступеням к тому месту,

где осталось под охраной бородача его платье, выяснилось,

что похищено не только второе, но и первый, то есть сам бородач.

Точно на том месте, где была груда платья,

остались полосатые кальсоны,

рваная толстовка, свеча, иконка и коробка спичек.

Погрозив в бессильной злобе кому-то вдаль кулаком,

Иван облачился в то, что было оставлено.

Тут его стали беспокоить два соображения:

первое,

это то, что исчезло удостоверение МАССОЛИТа,

с которым он никогда не расставался,

и, второе,

удастся ли ему в таком виде беспрепятственно пройти по Москве?

Всё-таки в кальсонах...

Правда, кому какое дело, а все же

не случилось бы какой-нибудь придирки или задержки.

Иван оборвал пуговицы с кальсон

там, где те застегивались у щиколотки,

в расчете на то, что, может быть, в таком виде они сойдут

за летние брюки, забрал иконку, свечу и спички

и тронулся, сказав самому себе:

– К Грибоедову! Вне всяких сомнений, он там.

Город уже жил вечерней жизнью.

В пыли пролетали, бряцая цепями, грузовики,

на платформах коих, на мешках,

раскинувшись животами кверху,

лежали какие-то мужчины.

Все окна были открыты.

В каждом из этих окон горел огонь под оранжевым абажуром,

и из всех окон, из всех дверей, из всех подворотен,

с крыш и чердаков, из подвалов и дворов

вырывался хриплый рев полонеза из оперы «Евгений Онегин».

Опасения Ивана Николаевича полностью оправдались:

прохожие обращали на него внимание и оборачивались.

Вследствие этого он решил покинуть большие улицы

и пробираться переулочками,

где не так назойливы люди,

где меньше шансов, что пристанут к босому человеку,

изводя его расспросами о кальсонах,

которые упорно не пожелали стать похожими на брюки.

Иван так и сделал

и углубился в таинственную сеть Арбатских переулков

и начал пробираться под стенками, пугливо косясь,

ежеминутно оглядываясь,

по временам прячась в подъездах

и избегая перекрестков со светофорами,

шикарных дверей посольских особняков.

И на всем его трудном пути

невыразимо почему-то мучил вездесущий оркестр,

под аккомпанемент которого

тяжёлый бас пел о своей любви к Татьяне.

Глава 5 Было дело в Грибоедове

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений