Fenykc Лит-Ра

Михаил Булгаков

МАСТЕР И МАРГАРИТА

ГЛАВА 32

мастер и маргарита,прощание и вечный приют

ПРОЩАНИЕ И ВЕЧНЫЙ ПРИЮТ

 

Боги, боги мои!

Как грустна вечерняя земля!
Как таинственны туманы над болотами.
Кто блуждал в этих туманах,
кто много страдал перед смертью,
кто летел над этой землёй,
неся на себе непосильный груз,
тот это знает.
Это знает уставший.
И он без сожаления покидает туманы земли,
её болотца и реки,
он отдается с лёгким сердцем в руки смерти,
зная, что только она одна успокоит его.
Волшебные чёрные кони
и те утомились и несли своих всадников медленно,
и неизбежная ночь стала их догонять.
Чуя её за своею спиною,
притих даже неугомонный Бегемот
и, вцепившись в седло когтями,
летел молчаливый и серьезный, распушив свой хвост.
Ночь начала закрывать чёрным платком леса и луга,
ночь зажигала печальные огонёчки где-то далеко внизу,
теперь уже неинтересные и ненужные
ни Маргарите, ни мастеру,
чужие огоньки.
Ночь обгоняла кавалькаду,
сеялась на неё сверху
и выбрасывала то там, то тут
в загрустившем небе белые пятнышки звёзд.
Ночь густела, летела рядом,
хватала скачущих за плащи
и, содрав их с плеч, разоблачала обманы.
И когда Маргарита, обдуваемая прохладным ветром,
открывала глаза, она видела,
как меняется облик всех летящих к своей цели.
Когда же навстречу им
из-за края леса начала выходить
багровая и полная луна,
все обманы исчезли, свалилась в болото,
утонула в туманах колдовская нестойкая одежда.
Вряд ли теперь узнали бы Коровьева-Фагота,
самозванного переводчика
при таинственном и не нуждающемся
ни в каких переводах консультанте,
в том, кто теперь летел
непосредственно рядом с Воландом
по правую руку подруги мастера.
На месте того, кто в драной
цирковой одежде покинул Воробьевы горы
под именем Коровьева-Фагота,
теперь скакал, тихо звеня
золотою цепью повода,
тёмно-фиолетовый рыцарь
с мрачнейшим
и никогда не улыбающимся лицом.
Он уперся подбородком в грудь,
он не глядел на луну,
он не интересовался землею под собою,
он думал о чём-то своём,
летя рядом с Воландом.
– Почему он так изменился?
– спросила тихо Маргарита под свист ветра у Воланда.
– Рыцарь этот когда-то неудачно пошутил,
– ответил Воланд, поворачивая к Маргарите своё лицо
с тихо горящим глазом,
– его каламбур, который он сочинил,
разговаривая о свете и тьме,
был не совсем хорош.
И рыцарю пришлось после этого
прошутить немного больше и дольше,
нежели он предполагал.
Но сегодня такая ночь,
когда сводятся счёты.
Рыцарь свой счёт оплатил и закрыл!
Ночь оторвала и пушистый хвост у Бегемота,
содрала с него шерсть
и расшвыряла ее клочья по болотам.
Тот, кто был котом,
потешавшим князя тьмы,
теперь оказался худеньким юношей,
демоном-пажом,
лучшим шутом,
какой существовал когда-либо в мире.
Теперь притих и он
и летел беззвучно,
подставив своё молодое лицо
под свет, льющийся от луны.
Сбоку всех летел,
блистая сталью доспехов, Азазелло.
Луна изменила и его лицо.
Исчез бесследно
нелепый безобразный клык,
и кривоглазие оказалось фальшивым.
Оба глаза Азазелло были одинаковые,
пустые и чёрные,
а лицо белое и холодное.
Теперь Азазелло летел в своем настоящем виде,
как демон безводной пустыни, демон-убийца.
Себя Маргарита видеть не могла,
но она хорошо видела,
как изменился мастер.
Волосы его белели теперь при луне
и сзади собирались в косу,
и она летела по ветру.
Когда ветер отдувал плащ от ног мастера,
Маргарита видела на ботфортах его
то потухающие, то загорающиеся звездочки шпор.
Подобно юноше-демону,
мастер летел, не сводя глаз с луны,
но улыбался ей, как будто
знакомой хорошо и любимой,
и что-то, по приобретенной
в комнате № 118-й привычке,
сам себе бормотал.
И, наконец, Воланд
летел тоже в своем настоящем обличье.
Маргарита не могла бы сказать,
из чего сделан повод его коня,
и думала, что возможно,
что это лунные цепочки и самый конь
– только глыба мрака,
и грива этого коня – туча,
а шпоры всадника – белые пятна звёзд.
Так летели в молчании долго,
пока и сама местность внизу
не стала меняться.
Печальные леса
утонули в земном мраке
и увлекли за собою и тусклые лезвия рек.
Внизу появились и стали отблескивать валуны,
а между ними зачернели провалы,
в которые не проникал свет луны.
Воланд осадил своего коня
на каменистой безрадостной плоской вершине,
и тогда всадники двинулись шагом,
слушая, как кони их
подковами давят кремни и камни.
Луна заливала площадку зелено и ярко,
и Маргарита скоро разглядела
в пустынной местности кресло
и в нём белую фигуру сидящего человека.
Возможно, что этот сидящий был глух
или слишком погружен в размышление.
Он не слыхал, как содрогалась каменистая земля
под тяжестью коней, и всадники,
не тревожа его, приблизились к нему.
Луна хорошо помогала Маргарите,
светила лучше, чем самый лучший электрический фонарь,
и Маргарита видела, что сидящий,
глаза которого казались слепыми,
коротко потирает свои руки
и эти самые незрячие глаза вперяет в диск луны.
Теперь уж Маргарита видела,
что рядом с тяжелым каменным креслом,
на котором блестят от луны какие-то искры,
лежит тёмная, громадная остроухая собака
и так же, как ее хозяин,
беспокойно глядит на луну.
У ног сидящего валяются
черепки разбитого кувшина
и простирается
невысыхающая черно-красная лужа.
Всадники остановили своих коней.
– Ваш роман прочитали,
– заговорил Воланд, поворачиваясь к мастеру,
– и сказали только одно, что он, к сожалению, не окончен.
Так вот, мне хотелось
показать вам вашего героя.
Около двух тысяч лет
сидит он на этой площадке и спит,
но когда приходит полная луна,
как видите, его терзает бессонница.
Она мучает не только его,
но и его верного сторожа, собаку.
Если верно, что трусость – самый тяжкий порок,
то, пожалуй, собака в нём не виновата.
Единственно, чего боялся храбрый пёс,
это грозы.
Ну что ж, тот, кто любит,
должен разделять участь того, кого он любит.
– Что он говорит?
– спросила Маргарита,
и совершенно спокойное её лицо
подернулось дымкой сострадания.
– Он говорит, – раздался голос Воланда,
– одно и то же, он говорит,
что и при луне ему нет покоя
и что у него плохая должность.
Так говорит он всегда, когда не спит,
а когда спит, то видит одно и то же
– лунную дорогу, и хочет пойти по ней
и разговаривать с арестантом Га-Ноцри,
потому, что, как он утверждает,
он чего-то не договорил тогда,
давно, четырнадцатого числа
весеннего месяца нисана.
Но, увы,
на эту дорогу
ему выйти почему-то не удаётся,
и к нему никто не приходит.
Тогда, что же поделаешь,
приходится разговаривать ему с самим собою.
Впрочем, нужно же какое-нибудь разнообразие,
и к своей речи о луне он нередко прибавляет,
что более всего в мире ненавидит
своё бессмертие
и неслыханную славу.
Он утверждает,
что охотно бы поменялся своею участью
с оборванным бродягой Левием Матвеем.
– Двенадцать тысяч лун за одну луну когда-то,
не слишком ли это много?
– спросила Маргарита.
– Повторяется история с Фридой?
– сказал Воланд,
– но, Маргарита, здесь не тревожьте себя.
Всё будет правильно, на этом построен мир.
– Отпустите его,
– вдруг пронзительно крикнула Маргарита так,
как когда-то кричала, когда была ведьмой,
и от этого крика сорвался камень в горах
и полетел по уступам в бездну,
оглашая горы грохотом.
Но Маргарита не могла сказать,
был ли это грохот падения
или грохот сатанинского смеха.
Как бы то ни было, Воланд смеялся,
поглядывая на Маргариту, и говорил:
– Не надо кричать в горах,
он всё равно привык к обвалам,
и это его не встревожит.
Вам не надо просить за него, Маргарита,
потому что за него уже попросил тот,
с кем он так стремится разговаривать,
– тут Воланд опять повернулся к мастеру и сказал:
– Ну что же, теперь ваш роман
вы можете кончить одною фразой!
Мастер как будто бы этого ждал уже,
пока стоял неподвижно
и смотрел на сидящего прокуратора.
Он сложил руки рупором и крикнул так,
что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:
– Свободен! Свободен! Он ждёт тебя!
Горы превратили голос мастера в гром,
и этот же гром их разрушил.
Проклятые скалистые стены упали.
Осталась только площадка с каменным креслом.
Над чёрной бездной,
в которую ушли стены,
загорелся необъятный город
с царствующими над ним сверкающими идолами
над пышно разросшимся
за много тысяч этих лун садом.
Прямо к этому саду
протянулась долгожданная прокуратором
лунная дорога,
и первым по ней кинулся бежать
остроухий пес.
Человек в белом плаще с кровавым подбоем
поднялся с кресла
и что-то прокричал хриплым, сорванным голосом.
Нельзя было разобрать,
плачет ли он или смеётся,
и что он кричит.
Видно было только,
что вслед за своим верным стражем
по лунной дороге стремительно побежал и он.
– Мне туда, за ним?
– спросил беспокойно мастер, тронув поводья.
– Нет, – ответил Воланд,
– зачем же гнаться по следам того, что уже окончено?
– Так, значит, туда?
– спросил мастер, повернулся и указал назад,
туда, где соткался в тылу
недавно покинутый город
с монастырскими пряничными башнями,
с разбитым вдребезги солнцем в стекле.
– Тоже нет,
– ответил Воланд, и голос его
сгустился и потёк над скалами,
– романтический мастер!
Тот, кого так жаждет видеть
выдуманный вами герой,
которого вы сами только что отпустили,
прочёл ваш роман.
– Тут Воланд повернулся к Маргарите:
– Маргарита Николаевна!
Нельзя не поверить в то, что вы старались
выдумать для мастера наилучшее будущее,
но, право, то, что я предлагаю вам,
и то, о чём просил Иешуа за вас же,
– ещё лучше.
Оставьте их вдвоем,
– говорил Воланд, склоняясь со своего седла
к седлу мастера и указывая вслед ушедшему прокуратору,
– не будем им мешать.
И, может быть, до чего-нибудь они договорятся,
– тут Воланд махнул рукой
в сторону Ершалаима, и он погас.
– И там тоже, – Воланд указал в тыл,
– что делать вам в подвальчике?
– тут потухло сломанное солнце в стекле.
– Зачем? – продолжал Воланд убедительно и мягко,
– о, трижды романтический мастер,
неужто вы не хотите
днём гулять со своею подругой под вишнями,
которые начинают зацветать,
а вечером слушать музыку Шуберта?
Неужели ж вам
не будет приятно
писать при свечах гусиным пером?
Неужели вы не хотите,
подобно Фаусту, сидеть над ретортой
в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула?
Туда, туда. Там ждёт уже вас дом и старый слуга,
свечи уже горят,
а скоро они потухнут,
потому что вы немедленно встретите рассвет.
По этой дороге, мастер, по этой.
Прощайте! Мне пора.
– Прощайте!
– одним криком ответили Воланду
Маргарита и мастер.
Тогда чёрный Воланд,
не разбирая никакой дороги,
кинулся в провал,
и вслед за ним, шумя,
обрушилась его свита.
Ни скал, ни площадки, ни лунной дороги,
ни Ершалаима не стало вокруг.
Пропали и чёрные кони.
Мастер и Маргарита
увидели обещанный рассвет.
Он начинался тут же,
непосредственно после полуночной луны.
Мастер шёл со своею подругой
в блеске первых утренних лучей
через каменистый мшистый мостик.
Он пересек его.
Ручей остался позади верных любовников,
и они шли по песчаной дороге.
– Слушай беззвучие,
– говорила Маргарита мастеру,
и песок шуршал под её босыми ногами,
– слушай и наслаждайся тем,
чего тебе не давали в жизни, – тишиной.
Смотри, вон впереди твой вечный дом,
который тебе дали в награду.
Я уже вижу венецианское окно
и вьющийся виноград,
он подымается к самой крыше.
Вот твой дом,
вот твой вечный дом.
Я знаю,
что вечером к тебе придут те,
кого ты любишь,
кем ты интересуешься
и кто тебя не встревожит.
Они будут тебе играть,
они будут петь тебе,
ты увидишь, какой свет в комнате,
когда горят свечи.
Ты будешь засыпать,
надевши свой засаленный
и вечный колпак,
ты будешь засыпать
с улыбкой на губах.
Сон укрепит тебя,
ты станешь рассуждать мудро.
А прогнать меня
ты уже не сумеешь.
Беречь твой сон буду я.
Так говорила Маргарита,
идя с мастером по направлению
к вечному их дому,
и мастеру казалось,
что слова Маргариты
струятся так же,
как струился и шептал
оставленный позади ручей,
и память мастера,
беспокойная, исколотая иглами память
стала потухать.
Кто-то отпускал на свободу мастера,
как сам он
только что отпустил
им созданного героя.
Этот герой ушёл в бездну,
ушёл безвозвратно,
прощённый в ночь на воскресенье
сын короля-звездочёта,
жестокий пятый прокуратор Иудеи,
всадник Понтий Пилат.

ВВЕРХ

Auto Web Pinger

СОЗДАНО ©Zinorov 2003-2018 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений