Fenykc Лит-Ра

Михаил Булгаков

МАСТЕР И МАРГАРИТА

ГЛАВА 1

мастер и маргарита

НИКОГДА

НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ

Однажды весною, в час небывало жаркого заката,в Москве, на Патриарших прудах, появились

два гражданина.

Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару,
был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную
шляпу пирожком нёс в руке, а на хорошо выбритом
лице его  помещались сверхъестественных
размеров очки в чёрной роговой оправе.
Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жёваных белых брюках и в черных тапочках.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из
крупнейших московских литературных ассоциаций,
сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор
толстого художественного журнала, а молодой спутник
его – поэт Иван Николаевич  Понырев, пишущий под
псевдонимом Бездомный. Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пёстро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды». Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее,
параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилоськуда-то за Садовое кольцо, – никто не пришёл под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.
– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то
обиделась.
– Пиво есть? – сиплым голосом осведомился Бездомный.
– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.
– А что есть? – спросил Берлиоз.
– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.
– Ну, давайте, давайте, давайте!.. Абрикосовая дала обильную жёлтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной. Тут  приключилась  вторая странность, касающаяся одного Берлиоза.  Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нём. Кроме  того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз  тоскливо оглянулся, не понимая, что
его напугало. Он побледнел, вытер  лоб платком, подумал:
«Что это со  мной?  Этого  никогда  не было... сердце  шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к
чёрту и в Кисловодск». И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузник, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая. Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Ещё более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть»! Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо. Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что всё кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.
– Фу ты чёрт! – воскликнул редактор. – Ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, – он  попытался усмехнуться, но в глазах его ещё прыгала тревога, и руки дрожали. Однако постепенно он  успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро:
– Ну-с, итак...» – повёл речь, прерванную питьём абрикосовой. Речь эта, как впоследствии узнали, шла об
Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту
для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный  главное действующее лицо своей поэмы, то  есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем, чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича
– изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, – но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нём – простые выдумки, самый обыкновенный миф. Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого
Филона Александрийского, на блестяще образованного
Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших
о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию,
Ми­хаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых
Тацитовых «Анналов», где говорится  о казни Иисуса,
– есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого всё, сообщаемое редактором, являлось
новостью, внимательно слушал Михаила Александровича,
уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шёпотом ругая абрикосовую воду.
– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом
деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор. Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал всё больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса,
благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике. И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек. Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения  представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано,  что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было. Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится. Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нёс трость с чёрным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный. Брови чёрные, но одна выше другой. Словом – иностранец. Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей. «Немец», – подумал Берлиоз.
«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках». А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причём заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало. Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стёклах изломанное инавсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевёл его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился,  руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.
–  Ты,  Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в  том, что ещё до Иисуса родился ещё ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко же говоря, ни один из  них не рождался, и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения  и, скажем, прихода волхвов, описал нелепые слухи об этом рождении... А то выходит по-твоему рассказу, что он действительно родился!.. Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг  поднялся и направился к писателям. Те поглядели на него удивленно.
–  Извините меня, пожалуйста, –  заговорил подошедшийс иностранным акцентом, но не  коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей учёной беседы настолько интересен, что... Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться. « Нет, скорее француз...» – подумал Берлиоз.
« Поляк?..» – подумал Бездомный. Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвёл отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть  не то чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.
– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись;
иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил вразговор.
–  Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.
– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.
« А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и
нахмурился.
– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился

неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.
– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и
фигурально.
– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник
и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал:
– Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, ещё и не верите в бога?
– он сделал испуганные глаза и прибавил:
– Клянусь, я никому  не скажу.
– Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз.
– Но об этом можно говорить совершенно свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил,
даже привизгнув от любопытства:
– Вы – атеисты?!
–  Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: "Вот прицепился, заграничный гусь!"
– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец

и  завертел головой, глядя то на одного, то на другого
литератора.
– В нашей стране атеизм никого не удивляет,– дипломатически вежливо сказал Берлиоз,
– большинство нашего населения сознательно и давно
перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал
изумленному редактору руку, произнеся при этом
слова: – Позвольте вас поблагодарить от всей души!
– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился
Бездомный.
– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику,
чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец,
пояснил заграничный чудак. Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на
путешественника сильное впечатление,
потому что он испуганно обвёл глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.
« Нет,  он не англичанин...» – подумал Берлиоз,
а Бездомный подумал: « Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.
–  Но,  позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья спросил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
–  Увы! – с сожалением  ответил Берлиоз, – ни одно из этих
доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало
их в архив. Ведь согласитесь, что в области
разума никакого доказательства существования бога
быть не может.
– Браво!– вскричал иностранец, – браво! Вы полностью
повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез:  он начисто разрушил все пять
доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил
образованный редактор, – также  неубедительно.
И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения
по этому вопросу могут  удовлетворить только рабов,
а Штраус просто смеялся над этим доказательством.
Берлиоз говорил, а сам в это время думал:
« Но, всё-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»
–  Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.
– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить Канта в Соловки не только
не поразило иностранца, но даже привело в восторг.
– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращённый к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком:
« Вы,  профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно.
Над вами потешаться будут».
Берлиоз выпучил глаза.
«За завтраком... Канту?.. Что это он плетёт?» – подумал он.
– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением
Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдалённых, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
– А жаль! – отозвался задира-поэт.
– И мне жаль! – подтвердил неизвестный, сверкая глазом,
и продолжал:
– Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет,
то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой
и всем вообще распорядком на земле?
– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить
Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
–  Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на
некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок.
Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить
какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже
за свой собственный завтрашний  день?
И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу,
– вообразите, что вы, например, начнёте управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у  вас... кхе... кхе...саркома лёгкого...
– тут иностранец сладко усмехнулся, как  будто мысль
о саркоме лёгкого доставила ему удовольствие,
– да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово,
– и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба,
кроме своей собственной, вас более не интересует.
Родные вам  начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь
к учёным врачам, затем  к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и  третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И всё  это кончается трагически: тот, кто ещё  недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно  в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку  от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи.
А бывает и ещё хуже: только что человек соберётся съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого
совершить не может, потому что неизвестно почему
вдруг возьмёт  – поскользнётся и попадёт под
трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою
управил так? Не правильнее  ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и  здесь незнакомец рассмеялся странным смешком. Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его.
«Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он
престранный субъект... Но позвольте, кто же он такой?"
– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, – вы какие предпочитаете?

–  А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт,
у которого папиросы кончились.
– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.
– Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар
и предложил  его Бездомному: – "Наша марка". И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша  марка», сколько сам портсигар. Он был  громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник. Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный:
«Вот чёрт его возьми! А?» Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался. «Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что..." Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
–  Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.
Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в
сегодняшний вечер. «Какая-то нелепая постановка  вопроса...» – помыслил Берлиоз и возразил:
–  Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний  вечер
мне  известен более или  менее  точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...
– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится.
В частности же, уверяю вас, вам  он ни в коем случае неугрожает. Вы умрёте другой смертью.
–  Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией  осведомился  Берлиоз, вовлекаясь в  какой-то действительно  нелепый разговор, – и скажете мне?
–  Охотно, – отозвался незнакомец.

Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз,  два...
Меркурий во втором доме... Луна  ушла... шесть – несчастье... вечер – семь...» – и громко и радостно объявил:
– Вам отрежут голову! Бездомный дико и злобно вытаращил
глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
– А кто именно? Враги? Интервенты?
– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.
– Гм... – промычал раздраженный шуточкой неизвестного
Берлиоз, – ну, это, изви­ните, маловероятно.
– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня  вечером, если это не секрет?
–  Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в
десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание,
и я буду на нём председательствовать.
– Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.
– Это почему?

–  Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами
поглядел  в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу,
бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила
подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила.
Так что заседание не состоится. Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
– Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая 

на мелющего чепуху иностранца, – при чём здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка?
–  Подсолнечное масло здесь вот при чём, – вдруг заговорил Бездомный,очевидно, решив объявить
незваному собеседнику войну, – вам не приходилось,
гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?
– Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.
Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя
не смеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал!
Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!
– Откуда вы знаете, как меня зовут?
– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из  кармана вчерашний номер
"Литературной газеты", и Иван Николаевич увидел на первой же странице своё изображение, а под ним  свои собственные стихи. Но вчера ещё радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.
– Я извиняюсь,  – сказал он, и лицо его  потемнело,
– вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный,
– здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
–  Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к  нам. Спрашивай у него документы, а то уйдёт...
– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам  подумал: «А ведь он прав!»
–  Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы  неизвестный не удрал, – идём, задержим его, а то уйдёт... И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке. Незнакомец не сидел, а стоял возле неё, держа в руках какую-то книжечку в тёмно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.
– Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов. Те сконфузились. «Черт, всё слышал,» – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов  нет  надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на

карточке напечатанное  иностранными  буквами  слово
«профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В».
– Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.
Отношения таким образом  были  восстановлены,
и все трое снова сели на скамью.
– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз.
– Да, консультантом.
– Вы – немец? – осведомился Бездомный.
– Я-то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался.
– Да, пожалуй, немец... – сказал он.
– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.
– О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.
– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.
– Я – специалист по чёрной магии.
«На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.
– И... и вас по этой специальности пригласили к нам?
– заикнувшись спросил он.
– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил:
– Тут в государственной библиотеке обнаружены

подлинные рукописи  чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.
–  А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением

спросил Берлиоз.
– Я – историк, – подтвердил учёный и добавил ни к селу ни
к городу:
– Сегодня вечером на Патриарших прудах будет
интересная история! И опять крайне удивились и редактор
и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они
наклонились к нему, прошептал: – Имейте в виду,
что Иисус существовал.
– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись,
отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие  знания, но  сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор,  – просто он существовал, и больше ничего.
– Но требуется же какое-нибудь доказательство...
– начал Берлиоз.
– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко,  причем  его акцент  почему-то пропал:

– Всё просто. В белом плаще...

Глава 2 Понтий Пилат

 

ВВЕРХ

Auto Web Pinger

СОЗДАНО ©Zinorov 2003-2018 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений