мастер и маргарита

главная сайта феникс
 
вопросы  
 

МАСТЕР И МАРГАРИТА

мастер и маргарита

НИКОГДА

НЕ РАЗГОВАРИВАЙТЕ С НЕИЗВЕСТНЫМИ

Однажды весною,в час небывало жаркого заката,в 

Москве, на Патриарших прудах, появились

два гражданина.

Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару,

был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную

шляпу пирожком нёс в руке, а на хорошо выбритом

лице его  помещались сверхъестественных

размеров очки в чёрной роговой оправе.

Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в

заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке,

жёваных белых брюках и в черных тапочках.

Первый был не кто иной,

как Михаил Александрович Берлиоз,

председатель правления одной из

крупнейших московских литературных ассоциаций,

сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор

толстого художественного журнала, а молодой спутник

его – поэт Иван Николаевич  Понырев, пишущий под

псевдонимом Бездомный. Попав в тень чуть зеленеющих лип,

писатели первым долгом бросились к пёстро раскрашенной

будочке с надписью «Пиво и воды». Да, следует отметить

первую странность этого страшного майского вечера.

Не только у будочки, но и во всей аллее,

параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного

человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать,

когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось

куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришёл под липы,

никто не сел на скамейку, пуста была аллея.

– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.

– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то

обиделась. – Пиво есть? – сиплым голосом

осведомился Бездомный.

– Пиво привезут к вечеру, – ответила женщина.

– А что есть? – спросил Берлиоз.

– Абрикосовая, только теплая, – сказала женщина.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

Абрикосовая дала обильную жёлтую пену,

и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись,

литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись

на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут  приключилась  вторая странность, касающаяся

одного Берлиоза.  Он внезапно перестал икать, сердце его

стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось,

но с тупой иглой, засевшей в нём. Кроме  того, Берлиоза

охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему

захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки.

Берлиоз  тоскливо оглянулся, не понимая, что

его напугало. Он побледнел, вытер  лоб платком, подумал:

«Что это со  мной?  Этого  никогда  не было... 

сердце  шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к

чёрту и в Кисловодск». И тут знойный воздух сгустился перед ним,

и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин

престранного вида.

На маленькой головке жокейский картузник, клетчатый кургузый 

воздушный же пиджачок... Гражданин

ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и

физиономия, прошу заметить, глумливая.

Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным

явлениям он не привык. Ещё более побледнев,

он вытаращил глаза и в смятении подумал:

«Этого не может быть»!

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно,

гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и

влево и вправо. Тут ужас до того овладел Берлиозом,

что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, 

что всё кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а

заодно и тупая игла выскочила из сердца.

– Фу ты чёрт! – воскликнул редактор. – Ты знаешь, Иван,

у меня сейчас едва удар от жары не сделался!

Даже что-то вроде галлюцинации было, – он  попытался

усмехнуться, но в глазах его ещё прыгала

тревога, и руки дрожали. Однако постепенно он  успокоился,

обмахнулся платком и, произнеся

довольно бодро: – Ну-с, итак...» – повёл речь, прерванную

питьём абрикосовой. Речь эта, как впоследствии узнали, шла об

Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту

для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму.

Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но,

к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил.

Очертил Бездомный  главное действующее лицо своей поэмы,

то  есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю

поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново.

И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе,

с тем, чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта.

Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича

– изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство

с вопросом, по которому он собирался писать, – но Иисус в

его изображении получился ну совершенно как живой,

хотя и не привлекающий к себе персонаж.

Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков

был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого,

как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы

о нём – простые выдумки, самый обыкновенный миф.

Надо заметить, что редактор был человеком

начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних

историков, например, на знаменитого

Филона Александрийского, на блестяще образованного

Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших

о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию,

Ми­хаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том,

что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых

Тацитовых «Анналов», где говорится  о казни Иисуса,

– есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.

Поэт, для которого всё, сообщаемое редактором, являлось

новостью, внимательно слушал Михаила Александровича,

уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь

изредка икал, шёпотом ругая абрикосовую воду.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз,

– в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на

свет бога. И христиане, не выдумав ничего

нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом

деле никогда не было в живых.

Вот на это-то и нужно сделать главный упор.

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной

аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в

дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею,

лишь очень образованный человек, – поэт узнавал всё больше и

больше интересного и полезного и про египетского Озириса,

благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога

Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного

бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда

ацтеки в Мексике. И вот как раз в то время,

когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том,

как ацтеки лепили из теста фигурку 

Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.

Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно,

разные учреждения  представили свои сводки с описанием этого

человека. Сличение их не может не вызвать изумления.

Так, в первой из них сказано,  что человек этот был маленького

роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу.

Во второй – что человек был росту громадного,

коронки имел платиновые, хромал на левую ногу.

Третья лаконически сообщает, что особых

примет у человека не было. Приходится признать, что ни

одна из этих сводок никуда не годится.

Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал,

и росту был не маленького и не громадного, а просто

высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него

были платиновые коронки, а с правой – золотые.

Он был в дорогом сером костюме,

в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он

лихо заломил на ухо, под мышкой нёс трость с чёрным

набалдашником в виде головы пуделя.

По виду – лет сорока с лишним.

Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет.

Правый глаз чёрный, левый почему-то зелёный.

Брови чёрные, но одна выше другой.

Словом – иностранец. Пройдя мимо скамьи, на которой

помещались редактор и поэт, иностранец покосился на

них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке,

в двух шагах от приятелей. «Немец», – подумал

Берлиоз.

«Англичанин, – подумал Бездомный,

– ишь, и не жарко ему в перчатках».

А иностранец окинул взглядом высокие дома,

квадратом окаймлявшие пруд, причём заметно стало, что

видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.

Он остановил свой взор на верхних этажах,

ослепительно отражающих в стёклах изломанное и

навсегда уходящее от Михаила Александровича

солнце, затем перевёл его вниз, где стекла начали 

предвечерне темнеть, чему-то снисходительно

усмехнулся, прищурился,  руки положил на набалдашник,

а подбородок на руки.

–  Ты,  Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и

сатирически изобразил, например, рождение Иисуса,

сына божия, но соль-то в  том, что ещё до Иисуса родился

ещё ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис,

коротко же говоря, ни один из  них не рождался,

и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо,

чтобы ты, вместо рождения  и, скажем, прихода волхвов,

описал нелепые слухи об этом рождении...

А то выходит по-твоему рассказу, что он действительно

родился!.. Тут Бездомный сделал попытку прекратить

замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул

мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал

свою речь, потому что иностранец вдруг  поднялся и 

направился к писателям. Те поглядели на него удивленно.

–  Извините меня, пожалуйста, –  заговорил подошедший

с иностранным акцентом, но не  коверкая слов,

– что я, не будучи знаком, позволяю себе...

но предмет вашей учёной беседы настолько интересен,

что... Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не

оставалось, как приподняться и раскланяться.

« Нет, скорее француз...» – подумал Берлиоз.

« Поляк?..» – подумал Бездомный. Необходимо добавить,

что на поэта иностранец с первых же слов

произвёл отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее

понравился, то есть  не то чтобы

понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.

– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец,

и приятели как-то невольно раздвинулись;

иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в

разговор.

–  Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса

не было на свете? – спросил иностранец, обращая к

Берлиозу свой левый зеленый глаз.

– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз,

– именно это я и говорил.

– Ах, как интересно! – воскликнул иностранец.

« А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и

нахмурился.

– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился

неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и

фигурально.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник

и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий

голос, сказал: 

– Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо

всего прочего, ещё и не верите в бога?

– он сделал испуганные глаза и прибавил:

– Клянусь, я никому  не скажу.

– Да, мы не верим в бога,

– чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз.

– Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил,

даже привизгнув от любопытства:

– Вы – атеисты?!

–  Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный

подумал, рассердившись: "Вот прицепился, заграничный гусь!"

– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец

и  завертел головой, глядя то на одного, то на другого

литератора.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет,

– дипломатически вежливо сказал Берлиоз,

– большинство нашего населения сознательно и давно

перестало верить сказкам о боге.

Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал

изумленному редактору руку, произнеся при этом

слова: – Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился

Бездомный.

– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику,

чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец,

пояснил заграничный чудак.

Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на

путешественника сильное впечатление,

потому что он испуганно обвёл глазами дома, как бы опасаясь

в каждом окне увидеть по атеисту.

« Нет,  он не англичанин...» – подумал Берлиоз,

а Бездомный подумал: « Где это он так наловчился говорить

по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.

–  Но,  позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья

спросил заграничный гость, – как же быть с доказательствами

бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?

–  Увы! – с сожалением  ответил Берлиоз, – ни одно из этих

доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало

их в архив. Ведь согласитесь, что в области

разума никакого доказательства существования бога

быть не может.

– Браво!– вскричал иностранец, – браво! Вы полностью

повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому

поводу. Но вот курьез:  он начисто разрушил все пять

доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою,

соорудил собственное шестое доказательство!

– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил

образованный редактор, – также  неубедительно.

И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения

по этому вопросу могут  удовлетворить только рабов,

а Штраус просто смеялся над этим доказательством.

Берлиоз говорил, а сам в это время думал:

« Но, всё-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит

по-русски?»

–  Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в

Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.

– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.

Но предложение отправить Канта в Соловки не только

не поразило иностранца, но даже привело в восторг.

– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его,

обращённый к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место!

Ведь говорил я ему тогда за завтраком:

« Вы,  профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали!

Оно, может, и умно, но больно непонятно.

Над вами потешаться будут».

Берлиоз выпучил глаза.

«За завтраком... Канту?.. Что это он плетёт?» – подумал он.

– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением

Берлиоза и обращаясь к поэту,

– отправить его в Соловки невозможно по той причине,

что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно

более отдалённых, чем Соловки, и извлечь его оттуда

никоим образом нельзя, уверяю вас!

– А жаль! – отозвался задира-поэт.

– И мне жаль! – подтвердил неизвестный, сверкая глазом,

и продолжал:

– Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет,

то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой

и всем вообще распорядком на земле?

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить

Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.

–  Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы

управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на

некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок.

Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек,

если он не только лишён возможности составить

какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок,

ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже

за свой собственный завтрашний  день?

И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу,

– вообразите, что вы, например, начнёте

управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще,

так сказать, входить во вкус, и вдруг у  вас... кхе... кхе...

саркома лёгкого...

– тут иностранец сладко усмехнулся, как  будто мысль

о саркоме лёгкого доставила ему удовольствие,

– да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово,

– и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба,

кроме своей собственной, вас более не интересует.

Родные вам  начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь

к учёным врачам, затем  к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам.

Как первое и второе, так и  третье

– совершенно бессмысленно, вы сами понимаете.

И всё  это кончается трагически:

тот, кто ещё  недавно полагал, что он чем-то управляет,

оказывается вдруг лежащим неподвижно  в деревянном

ящике, и окружающие, понимая, что толку  от лежащего нет

более никакого, сжигают его в печи.

А бывает и ещё хуже: только что человек соберётся съездить в

Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза,

– пустяковое, казалось бы, дело, но и этого

совершить не может, потому что неизвестно почему 

вдруг возьмёт  – поскользнётся и попадёт под

трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою

управил так? Не правильнее  ли думать,

что управился с ним кто-то совсем другой?

– и  здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.

Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ

про саркому и трамвай, и какие-то

тревожные мысли начали мучить его.

«Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он

престранный субъект... Но позвольте, кто же он такой?"

– Вы хотите курить, как я вижу?

– неожиданно обратился к Бездомному неизвестный,

– вы какие предпочитаете?

–  А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт,

у которого папиросы кончились.

– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.

– Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.

Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар

и предложил  его Бездомному:

– "Наша марка". И редактора и поэта не столько поразило

то, что нашлась в портсигаре именно «Наша  марка»,

сколько сам портсигар. Он был  громадных размеров,

червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул 

синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.

Тут литераторы подумали разно.

Берлиоз:

«Нет, иностранец!»,

а Бездомный:

«Вот чёрт его возьми! А?»

Поэт и владелец портсигара закурили,

а некурящий Берлиоз отказался.

«Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз,

– да, человек смертен, никто против этого и не спорит.

А дело в том, что..." Однако он не успел выговорить этих слов,

как заговорил иностранец:

–  Да, человек смертен, но это было бы ещё полбеды.

Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!

И вообще не может сказать, что он будет делать в

сегодняшний вечер.

«Какая-то нелепая постановка  вопроса...» – помыслил Берлиоз

и возразил:

–  Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний  вечер 

мне  известен более или  менее  точно.

Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится

на голову кирпич...

– Кирпич ни с того ни с сего,

– внушительно перебил неизвестный,

– никому и никогда на голову не свалится.

В частности же, уверяю вас, вам  он ни в коем случае не угрожает.

Вы умрёте другой смертью.

–  Может быть, вы знаете, какой именно?

– с совершенно естественной иронией  осведомился  Берлиоз,

вовлекаясь в  какой-то действительно  нелепый разговор,

– и скажете мне?

–  Охотно, – отозвался незнакомец.

Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему

костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз,  два...

Меркурий во втором доме... Луна  ушла... шесть

– несчастье... вечер – семь...» – и громко и радостно объявил:

– Вам отрежут голову! Бездомный дико и злобно вытаращил

глаза на развязного неизвестного,

а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

– А кто именно? Враги? Интервенты?

– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.

– Гм... – промычал раздраженный шуточкой неизвестного

Берлиоз, – ну, это, изви­ните, маловероятно.

– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так.

Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать

сегодня  вечером, если это не секрет?

–  Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в

десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание,

и я буду на нём председательствовать.

– Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.

– Это почему?

–  Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами

поглядел  в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу,

бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила

подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила.

Так что заседание не состоится.

Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.

– Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая 

на мелющего чепуху иностранца,

– при чём здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка?

–  Подсолнечное масло здесь вот при чём,

– вдруг заговорил Бездомный,очевидно, решив объявить

незваному собеседнику войну, – вам не приходилось,

гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице

для душевнобольных?

– Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.

Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.

– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя

не смеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал!

Жаль только, что я не удосужился спросить

у профессора, что такое шизофрения.

Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает?

– здесь иностранец вытащил из  кармана вчерашний номер

"Литературной газеты", и Иван Николаевич увидел на первой

же странице своё изображение, а под ним  свои собственные

стихи. Но вчера ещё радовавшее доказательство славы и

популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.

– Я извиняюсь,  – сказал он, и лицо его  потемнело,

– вы не можете подождать минутку?

Я хочу товарищу пару слов сказать.

– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный,

– здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.

–  Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону,

– он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант,

перебравшийся к  нам. Спрашивай у него документы,

а то уйдёт...

– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам  подумал:

«А ведь он прав!»

–  Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт,

– он дурачком прикидывается, чтобы выспросить

кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит,

– поэт говорил и косился, следя, чтобы  неизвестный

не удрал, – идём, задержим его, а то уйдёт...

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке. Незнакомец

не сидел, а стоял возле неё, держа в руках какую-то книжечку в

тёмно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги

и визитную карточку.

– Извините меня, что я в пылу нашего спора

забыл представить себя вам. Вот моя карточка,

паспорт и приглашение приехать в Москву

для консультации, – веско проговорил неизвестный,

проницательно глядя на обоих литераторов.

Те сконфузились. «Черт, всё слышал,» – подумал Берлиоз и

вежливым жестом показал, что в предъявлении 

документов  нет  надобности. Пока иностранец совал их

редактору, поэт успел разглядеть на

карточке напечатанное  иностранными  буквами  слово 

«профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В».

– Очень приятно, – тем временем смущенно

бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.

Отношения таким образом  были  восстановлены,

и все трое снова сели на скамью.

– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор?

– спросил Берлиоз.

– Да, консультантом.

– Вы – немец? – осведомился Бездомный.

– Я-то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался.

– Да, пожалуй, немец... – сказал он.

– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.

– О, я вообще полиглот

и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.

– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.

– Я – специалист по чёрной магии.

«На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.

– И... и вас по этой специальности пригласили к нам?

– заикнувшись спросил он.

– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил:

– Тут в государственной библиотеке обнаружены

подлинные рукописи  чернокнижника Герберта Аврилакского,

десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал.

Я единственный в мире специалист.

–  А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением

спросил Берлиоз.

– Я – историк, – подтвердил учёный и добавил ни к селу ни

к городу:

– Сегодня вечером на Патриарших прудах будет

интересная история! И опять крайне удивились и редактор

и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они

наклонились к нему, прошептал: – Имейте в виду,

что Иисус существовал.

– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись,

отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши

большие  знания, но  сами по этому вопросу придерживаемся

другой точки зрения.

– А не надо никаких точек зрения!

– ответил странный профессор,  – просто он существовал, и

больше ничего.

– Но требуется же какое-нибудь доказательство...

– начал Берлиоз.

– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и

заговорил негромко,  причем  его акцент  почему-то пропал:

– Всё просто. В белом плаще...

Глава 2 Понтий Пилат

BBEPX

©Zinorov 2003-2016 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений

 

 

 

 

 

 

Besucherzahler Beautiful Russian Girls for Marriage
счетчик посещений