восход юноны
главная сайта феникс
 
вопросы  
 

ВОСХОД ЮНОНЫ

восход юноны

ВЕТЕР ПЕРЕМЕН

Судьба играет человеком
Витя Меребян

Все вместе:

Евстахий, Артур, Люба, Иван и Сергей

- возвращались с берега озера Верхнее,

после телепортации Сергея из Усть-Каменогорска с семьёй.

Сергей тащился по длинному пологому склону, ведшему

от озера к дому Стаса в поселении Калган сзади всех,

уставший и выжатый, словно лимон.

Шёл, едва переставляя ноги и вспоминал

о всех несуразностях своей судьбы.

Но, мы оставим их, пока, и дадим слово ветру,

несущему с озера весточку автору повествования О Любе.

восход юноны

Любовь Васильевна Сюшан была дамой практичной.

Ещё более практичной, чем её супруг.

Всё, что не укладывалось в понятие «пополнение семейного бюджета»,

отвергалось самым решительным образом.

Так, когда её сын от первого брака, старшеИвана на три года,

выйдя из колонии, начал таскать из дому вещи для продажи,

угонять старенький, Сергеев «форд»

«А что? Уж и покататься нельзя...»,

и всячески поддерживать общение с дружками

сомнительного рода деятельности,

обещавшей в недалеком будущем законопатить его,

уже по полной во взрослую зону.

Любовь Васильевна, отослала его жить в Россию

к своей маме в деревеньку,

недалеко от районного центра Хворостянка, Самарской области.

И правильно сделала. Парень пообвыкся, осмотрелся,

и принялся с удовольствием помогать бабушке

по хозяйству. Пристрастие к автомобилям,

не прошло для Сергея, – по странному стечению судьбы

первого сына Любы звали так же, как и второго мужа.

– Не прошло, даром. Парень окончил ПТУ при ВАЗе в Тольятти,

и с удовольствием остался работать на заводе,

не забывая наведываться к бабушке Надежде Петровне Крамской,

помогая по хозяйству. В общем, с парнем все наладилось.

Произошло это в 2003 году. Не мог знать Сергей Крамской,

что его судьба была связана с работавшим в ту пору в

Хворостянской районной больнице психиатром

Дмитрием Калиновичем Сотниковым, одним из «редутов»

Евстахия Даниловича Торова.

Эх, Хворостянка, Хворостянка – всхолмья да низинки.

Гипсовый Ильич у добротного районного клуба,

что напротив управы с колоннами.

– Дозволь нам, античный бог времени, глянуть хоть одним глазком

на Российскую глубинку того времени?

– А какое именно время, из моего необъятного мешка,

тебя интересует, любопытный ты наш?

–А покажите-ка, любезнейший, месяц февраль, году эдак в 1998 от Р. Х.

– Извольте-с. За посмотреть денег не берем-с.

Токмо, – руками не облапте-с. История – она лапанья не любит.

Дама с норовом. Рука у неё тяжёлая, а голова, извиняюсь, – пустая.

Ежели что не по ней – так могёт уе... вдарить.

– Согласен, согласен, – торопит любопытный, – и по «у.е.» вдарить может,

но речь намедни не о том. Вы отвлеклись, любезнейший.

– Давайте вспомним? Хворостянка. Февраль.

Февраль в тот год обносил Поволжье морозами, но,

щедрыми пригоршнями одаривал снеговыми переметами тракты;

по которым, урча и отфыркиваясь, прорывались  таки,

колонны в три-четыре автобуса с «челноками».

И, вскипали на площадях шумными, нужными базарами.

Слухи, вещи, торг, разговоры...

– Какие воры? Что ты лапти-то плетешь, борода?

С утра зенки залил, поди?

– Хто залил? Я залил? Эт ты, кума, с утречка – да на старые дрожжи!

Терка твоя и полтинника не стоит, а ты чё за неё берёшь?

Говор разноязыкий: русский, татарский, украинский.

Вологодское «оканье», под ручку с москворецким «аканьем»,

в обнимку с малоросским «гыканьем», и татарским «шиканьем»,

притаптывает  рыхлый, не кусучий морозцем снег,

у уличных прилавных настилов.

Буд-то и не февраль вовсе.

– Тю!.. кума, нашелся – куманек! А ну, геть  отседава.

Эта тёрка из самого Кытаю! Гриш, слышь, Грыня?!

Тут мужичонка какой-то, тёрками недоволен.

О двух метров сугроб колыхнулся, распался:

на белый полушубок, валенки, красную морду а ля:

«сам себя шире»,  и шагнул к прилавку.

– Чего тебе?

– Я говорю: тёрка со ржавчинкой – скинуть бы надо

– Тебе надо – ты и скидывай,

а по мне так, натёр свеколки – ржа сама и отвалится.

– А не Китайские есть?

– Глядь.

– Во!.. это другое дело. Чья?

– Пока моя, купишь – твоя будет.

– А что там у неё на брюшке?.. ну-ка, ну-ка: «маде ин Поланд»,

что и взаправду Польская? А скока просишь? Ого!..

– Что ж ты, мужик, без денег на торг приперся?

– Я не Бориска, – денег не печатаю, мне кажный рупь...

– Смотри, мужик, а то твой рупь скоро в кукиш свернется.

И ведь свернулся, в том же девяносто восьмом году,

а вослед за ним и Бориска вскорости последовал.

И кто бы мог знать тогда, что неказистый с виду бородатый мужичонка

припиравшийся у прилавка,

вовсе не хворостянский сторожила,

а уже начавшаяся вскрываться «Консерва»: Евстахий Данилович Торов.

Непросто, ох, как непросто восстанавливать хронологию событий сейчас;

когда почти не осталось тех, кто мог бы вспомнить.

Остались разрозненные факты.

Эпизодические дневниковые записи. Кому это надо?

В первую очередь – это надо мне.

Дональд Мартин мой отец. Так говорит мне моя мама Елена Корбань.

Меня зовут Данил Евстахьевич Торов.

Мама рассказывает, что Евстахий уехал в Россию после моего зачатия

и ничего не знал о её беременности и моём рождении.

А родился я в 1995 году, за год до этого он, спасая Назарбаева,

и весь Казахстан от  кровавой междоусобицы

– завалил тогдашнего премьера, – кажется, его звали

Акижан Макижанович Кажегильдин. Нет, Евстахий не убивал его:

инсульт и неопровержимые документы на стол президенту

через подставных лиц, заслуживающих доверия у президента,

о готовившемся националистическом  неофашистском перевороте.

Всё – политическая карьера Кажегильдина в этой реальности

в Казахстане – окончилась.

«Консерва» вскрылась, отработала  и снова ушла в «тень».

В той авантюре Кажегильдина по дестабилизации сложившихся

политических сил в Казахстане и СНГ,

сыграли немаловажную отрицательную роль

президент США Билл Клинтон и,

пошедший у него на-поводу: 

бывший тогда президентом России Борис Ельцин.

Вооруженные Кажегильдиным, на деньги некоего фонда,

под управлением Билла, бандформирования

религиозной секты «мамбичей» района озера Зай-Сан,

не получив команды двигаться на Усть-Каменогорск,

разбрелись по своим деревням и ауылам,

попрятав оружие до лучших времен.

Батальон «Аллигаторов» в Локте,

получил команду: «Отбой».

А, лучшие времена для «мамбичей» так и не наступили.

Собиравшееся противостоять им, казачество станицы Георгиевка

было расслоено, на «краснолампасников» и «синелампасников»;

«красными» верховодил атаман «черной сотни»: «Выруб»,

настоящая фамилия: Вырубев.

«Синими» заправлял атаман: «Череп», настоящая фамилия: Черепанов.

И, тут начинаются различные домыслы, и «если бы»?..

Если бы Стас не устранил Кажегильдина с политической арены,

и отряды «мамбичей» Зай-Сана выступили?

Если бы деньги на вооружение казаков Выруба не попали в руки Черепа,

подозреваю, что не без помощи Евстахия,

и с этими деньгами Череп не скрылся бы в неизвестном направлении?

Где сейчас Череп знает только Евстахий,

но, что бы спросить его об этом,

– опять эта частица сослагательного наклонения,

– надо найти самого Стаса.

А что вы хотели? Да, действительно – большая политика,

всегда закулисна. Всегда идёт рука об руку

с большими деньгами. И, очень часто за фасадом правителя,

мелькающего на экранах ваших мониторов объемного изображения

– стоят никому не известные люди, а часто и не людисовсем.

Но и не ангелы, и не демоны, не маги, и не колдуны, не инопланетяне.

А кто?

– Что это вас, милейший,

– одергивает автора озерный ветерок в кронах яблонь,

– заносит то в лес, то по дрова? Вот же Стас, идёт впереди вас.

А то, что прихрамывает на левую ногу,

да рука левая не очень слушается – это, знаете ли...

вы бы перенесли два тяжелейших инсульта,

так, наверное, и не выжили бы.

– Не выжил бы, – соглашается автор, – не судьба видно.

Или наоборот – Судьба.

Судьба играет человеком,
Кому подарит сладкий сон,
Иного же, лишит на веке
Иллюзий,
Что б ни был смешон.
Мне дан был тот и этот жребий, –
Я был кумиром и, шутом,
Теперь – лишь немощность калеки,
Но речь сегодня не о том.
Любовь не знает снисхожденья.
Ты, либо мил, либо немил.
Любовь вселенными играет.

Я – раб, я – царь, я – Бог, Я – Мир.

–  Э-э!.. нет, батенька, не надо так фатум превозносить

не стоит он того, право слово – не стоит.

Хотите пошлую медицинскую истину,

дабы развеять сумерки хандры вашей?

Куда тут денешься от этого назойливого ветра?..

– Конечно, хочу, ведь не отстанешь. Дуй свою «истину».

– Чем отличается иллюзия от поллюции?

Действительно пошло. Действительно медицинско,

а как насчет истины? И я спрашиваю:

– И чем же?

Ветер смеётся и дует мне в уши:

– Иллюзия – это когда воображение хереет,

а поллюция – это когда хер воображает.

А ведь действительно: истина, пусть и пошлая.

А попрубуйте-ка перевести это на другой язык

– останется одна пошлость. А истина?

А истину, как поллюцию, застирывать придется,

пока никто не заметил пятен на... биографии.

Ну, что тут скажешь? Ветер ведь.

И не такое надуть может, озорник озерный.

– Чувство юмора – редчайшее качество.

И, ты, ветер, лишён этого чувства.

Но, хандра, злобно щурясь, подалась прочь.

Те же проблемы и с политиками:

тут же забывают, что они человеки,

как только «выбиваются в люди».

А история идёт своим чередом.

Скелеты, из французских буфетов,

перекочевали в русские шкафы.

Революция, из астрономического термина,

трансформировалась в разрушительный политический процесс.

Хиджру, – в ошметках, халата души,

истерзанной шакалами султана Нур-Гуля.

История, приодевшись в белые одежды,

из прихватизированных благодеяний – превратила в хадж.

Стояние на горе Ара-фат.

И, восхождение на Монте-Кристо.

Превратилось всё это в шоу,

приносящее немалый доход тем, кто решил,

что лишь они одни имеют право говорить от имени Бога.

Дилерские и дистрибьюторские офисы

товариществ с очень-очень ограниченной ответственностью

расползлись по всему миру Майя,

взимая щедрую дань с облапошенных простаков,

погребая их светлые души под кровавыми руинами тел.

«Я обещаю вам сады!» вопили их рекламные проспекты.

«Я обещаю райских гурий...» нашептывали их менеджеры,

но умалчивали об основном.

Я обещаю вам сады!
Я обещаю райских гурий.
Когда ты пьян или обкурен,
Я обещаю райских гурий.
Когда ты выдернешь чеку
Из пояса шахида, дурень,
Я обещаю райских гурий...
Я обещаю!!! Но, Я – Лгу!!!

 – Оставь Богу – богово, – шелестели Сергею листья яблонь

в саду дома Евстахия, – мы уже пришли.

Пологий длительный подъем от пляжа озера Верхнее, утомил Сергея,

и, расстелив пикниковый плед, он повалился на него спиной,

закинув руки за голову. Рядом с сочной зеленью листвы

середины августа 20012 года, бездонная голубизна неба,

была особенно волнующа, загадочна и маняща.

Мнилось, что Он, Бог – действительно там.

– Почему Ты не дал мне крылья?

– обратился Сергей к небу.

Каким-то лорам дал, а детей своих обескрылил. Почему?

Почему Ты молчишь?

И Он ответил изгибами проплывающего в вышине облака,

принявшего форму крылатого лора:

– Я не молчу, но ты кричишь так громко,

что услышать тебе меня, очень трудно. 

Сводный хор международных

кобзарей-домбристов-балалаечников-банджистов

задушевно затянул за околицей песню:

«Warum же du, Deus, мне wings’ов nicht дал?»,

более известную, у народов мира двухструнной

походной лиры-акыновки под брендом

продюсера и автора: Тараса Григорьевича, как:

«Чому же ты Боже мне Грошев не дал?

Я б КазМунай продал, тай НефтеГаз,– взял!..»

– Он продолжил облачным плетеньем:

– Помолчи и оглядись вокруг. Помолчи и вглядись в себя.

Я дал тебе крылья, но ты решил, что безопаснее – не летать.

– Неправда, – возразил Сергей.

Пускай ночами,
Хотя все реже,
Но я летаю ещё
Во сне.

– Это не полёт, – ответили Небеса.

– Это лишь воспоминания о полёте, – иронично клубилось

облако-лор, раскинув крылья. – Это, лишь грёза.

– А что полет?

Вопли муэдзинов с минаретов, или призывы рэп-нрольных

чернокожих падре с микрофонами, лупящими по мозгам

децибелами из колонок объемного звучания?

Или насквозь фальшивые песнопения православно-католических

церковных хоров? Или лживо-благочестивые бормотания 

над осыпанной кровавым пеплом времени с накладных пейсов синагог,

поддельной истиной Моисея, который и евреем-то не был?

Это Истина?!

– И всё это – тоже, – шелестела листва,

переглядываясь с небом и облаком. Теперь, просто облаком.

– Но это не для тебя. Это не твоё.

Сергей перевернулся на живот и, вглядываясь в траву,

спросил внутрь себя:

– А что моё? Я тоже хочу быть у Бога и с Богом

Ветер, пошептавшись с листвой, передоверил ответ

зрелому увесистому яблоку.

Колыхнулась ветвь – яблоко сорвалось и, стукнув по темечку, ответило.

Сергей грыз сочное душистое яблоко, вглядывался в траву

и слушал ароматный яблочный говор.

– Хрым

сайт феникс

восход юноныЯблочный говор

сайт фениксВВЕРХ

©Zinorov 2003-2017 Fenykc.comсайт феникс

Besucherzahler
счетчик посещений